Никто не знал происхождения этой песни. У неё было столько же вариаций, сколько было в Мире усыпанных костями полей, что делало её особенности ещё более примечательными: меланхоличное прямодушие, настойчивое упрямство, с которым она повествовала о том, что происходит вокруг сражений, а не в ходе самих сражений, и, тем самым, показывала всю ярость битв через живописание передышки и отдохновения. Мотив этой песни никогда не убыстрялся, даже когда её пели во время нескончаемых маршей, ибо она воспевала всё то, что было общего между воинами – бдение, которое они несут в тени совершающихся зверств. Они пели как братья - огромная общность подобных друг другу душ. Они пели как грешники, ответственные за отвратительные злодеяния – люди, сбившиеся с пути и оставшиеся в одиночестве…
И это объединяло их всех. Рыцарей Хиннанта, чьи лица были раскрашены белой краской, а глаза, взращённые туманом сечарибских равнин, странным образом находили себе отраду в плоском блюде Шигогли. Облачённых в железные кольчуги ангмурдменов, точно брёвна несущих на плечах, свои длинные луки, положив поверх них согнутые запястья. Массентианских колумнариев, чьи щиты походили на располовиненные бочки, украшенные знаками увенчанного Снопами Кругораспятия– жёлтыми на жёлтом. Воинов кланов двусердных холька, бросающихся в глаза из-за своего огромного роста и огненно-алых бород и волос и, как всегда, идущих на битву впереди всех, где их боевое безумие было и наиболее полезным и наиболее безопасным для остальных.
Голготтерат! Там - перед ними! Невозможный и неумолимый. Вне зависимости от того, к какому народу ты принадлежал, и какие имена значились у тебя в списках предков, это было единым для всех. Голготтерат стал единственной во всём Мире дверью, единственным проходом, через который они могли выйти из Ада. Ибо они только что выбрались из пропасти лишь для того, чтобы прыгнуть в бездну…
Нечестивая Твердыня, будучи чуждой как своими циклопическими размерами, так и видом, приближалась, зловеще нависая над ними. Рога высились позади, тяготея над всем сущим, словно два огромных весла чудовищного Ковчега, вонзившихся в брюхо неба. Их золотая поверхность сияла в утреннем свете так ярко, что на расположенные ниже каменные укрепления пала пелена желтушного отсвета. Сердца мужей Ордалии, неразрывно связанные с Господом и потому пребывающие в покое и безмятежности, постепенно начали убыстряться. Никто среди них не сумел в той или иной мере избежать трепета – таким было ощущение надвигающейся громады, массы столь исполинской и вздымающейся так высоко, что, казалось, это само по себе грозит опасностью, вызывая безотчётный ужас. Они сделались будто мошки. И всем до единого им пришла в голову мысль, посещающая каждого смертного, бредущего по горестному полю Шигогли…
Это место не принадлежит людям.
Доказательства этого были ясно видны на Склонённом Роге – уродующие его поверхность гигантские царапины и прорехи в обшивке, сквозь которые проглядывали радиальные балки, рамы и переборки похожие на те, что имеются на деревянных судах. Инку-Холойнас, ужасный Ковчег инхороев был конструкцией, созданной для путешествия сквозь Пустоту – результатом труда бесчисленных, нечеловеческих строителей и ремесленников… Пришельцев, упивающихся похотью и зверствами…
Но откуда же они явились?
Будучи людьми, мужи Ордалии неизбежно задавались этим вопросом, ибо, будучи людьми, они инстинктивно понимали значение истоков, знали, что истина о чём-то или ком-то заключается в его происхождении. Но подобно нелюдям, этот чудовищный Ковчег выходил за пределы своих истоков. Он был загадочным и непостижимым, не просто в связи со всеми сопутствовавшими ему чудесами и вызванными им катастрофами, но и в связи с соприсущими ему хаосом и безумием. Вещь, явившаяся из ниоткуда, была чем-то, чего не должно было быть. И посему вырастающий перед их глазами Ковчег стал для них надругательством над самим Бытием - чем-то настолько фундаментально проклятым, что кожа на их руках превращалась в папирус от одного взгляда на эту мерзость…
Сущность чуждая, как никакая другая…Вторжение и принуждение.
Насилие, отнявшее девственность этого Мира.
И эта гадливость кривила их губы, это отвращение корёжило их голоса, ненависть и омерзение пронизывали их сердца, когда они пели Гимн Воинов. Они скрежетали зубами, громко топали и били мечами и копьями о щиты. Ярость и ненависть переполняли их, страстное желание резать, душить, жечь и ослеплять. И они знали с убежденностью, заставлявшей их рыдать, что причинить зло этому месту, значит сотворить святое дело и самим стать святыми. Они превратились в головорезов из тёмного переулка -в ночных убийц, стали душами слишком опасными, слишком смертоносными, чтобы опасаться уловок и ухищрений любой своей жертвы…
