Великий магистр снова заколебался. Несмотря на всю свою досаду, Ахкеймион в глубине души вынужден был признать, что Саккарис, в конечном счёте, был неплохим человеком…
Ибо совершенно очевидно, что его сейчас обуревал стыд.
Тем временем, Саккарис справился со своими чувствами, и выражение его лица вновь стало бесстрастным.
- Как ты думаешь, - спросил он, глядя куда-то вправо, - благодаря чему такое множество людей – воинство настолько громадное сумело добраться так далеко?
Старый волшебник нахмурился, хоть и понимая сам вопрос, но будучи недовольным сменой темы.
- Ну, наверное, они месяцами шли сюда…совсем как я.
Презрительная усмешка человека, чересчур долго находившегося на грани.
- И что, всё это время ты поддерживал свои силы одними только молитвами?
Ахкеймиону, долгие годы жившему в Каритусаль, в своё время довелось посетить не одну опиумную курильню, чтобы немедля узнать это холодное, словно лежащая прямо на лице человека крабья клешня, выражение. Он множество раз видел этот взгляд у людей, зависимых от наркотика – один из тех взглядов, что одновременно и выказывают бушующую в душе человека необоримую ярость и бросают вызов всем остальным, предлагая рискнуть и ответить тем же.
- Что же, - давил великий магистр Завета, - ты ел?
- Пищу.
- И какая же
И тогда старый волшебник, наконец, осознал, что Воинство Воинств настиг тот же рок, с которым довелось столкнуться и им с Мимарой.
Два евнуха прислуживают ей. Оба прокляты.
Когда-то её холили и лелеяли как рабыню – обихаживая с помощью побоев и ласки. Когда-то её холили и лелеяли как Анасуримбора – одновременно и балуя и отвергая. Духи, шёлк и суетливые руки отзывались на всякую её прихоть, время от времени смущая её, но намного сильнее утешая и примиряя с действительностью. Даже сейчас, прозревая Суждение, обретающееся повсюду, замечая демонов, цепляющих на лица фальшивые улыбки и тревожные взгляды, она находит прибежище и отраду в нелепости чужих рук, делающих то, что она легко могла бы сделать и сама.
Она ждёт - приходит понимание.
Ждёт, когда закроется Око Судии.
Но оно отказывается закрываться.
Воды, по всей видимости, не хватает, поэтому они обтирают её влажной тряпицей. За исключением произносимых странным голосом указаний, евнухи совершенно не разговаривают, наполняя воздух тихими звуками плещущейся воды и скользящей по телу ткани. Они ошеломлены, их переполняет изумление и отчаяние, изгоняющее рутину из кажущихся повседневными задач. И посему они делают то, что делают с неистовством воистину религиозным.
Как, впрочем, и следует ожидать, учитывая все совершенные ими насилия и надругательства.
Замаранные душой, но оставшись с чистыми руками, они размачивают и вытирают грязь с её кожи. Она восхищается своей наготой, сияющей в свете фонаря нежными отблесками, дивится огромному шару своего живота. Обменявшись несколькими фразами на каком-то из бускритикских диалектов, они выбирают в качестве подходящего Мимаре одеяния шёлковую рубаху – несомненно, принадлежащую её отчиму – с орнаментом в виде множества крошечных, размером с шип, бивней, вышитых белым по белой ткани. Рубаха скрывает её до лодыжек. Главенствующая часть её души горестно сетует по поводу выпирающей, словно торчащая на холме палатка, выпуклости её живота, но это продолжается лишь мгновение. Есть какая-то правильность в том, что он облачена в белое.
Один из них поднимает посеребрённый щит в качестве зеркала, но она отворачивает лицо, не из-за того, что отражение в выпуклом диске напоминает нечто вроде луковицы, но в силу исходящего от её облика ослепительного сияния святости. Она требует, чтобы принесли её заколдованный хауберк, пояс и кинжал работы Эмилидиса, её хоры, и, разумеется, мешочек с прахом Ниль’гиккаса. Она чует след своего путешествия на этих вещах – резкий запах, исходящий от Лорда Косотера и его шкуродёров, промозглую сырость Кил-Ауджаса и Косми, сладкую вонь Ишуаль и сауглишской библиотеки.
Она избегает смотреть в лица евнухов. И не чувствует ни раскаяния, ни жалости.
Воин, облачённый в какие-то зеленоватые лохмотья, золото и, чуть ли не пластами лежащую поверх них грязь, ожидает её за входным клапаном – Мирскату, экзальт-капитан Столпов. Закусив губу, словно непослушный ребёнок, он без объяснений ведёт её по коридору с кожаными стенами. Нажатием руки он откидывает ещё один клапан, украшенный сложным, искусно выполненным тиснением, изображающим перипетии Первой Священной Войны и сцены из Хроник Бивня. Она замечает среди прочих образов фигуру своего отчима, висящего на Кругораспятии.
Вспомнив про Ахкеймиона, она ощущает внезапный укол беспокойства.
Мирскату жестом приглашает её войти.
- Истина сияет, - произносит он, странно кривя рот.
Око зрит, как его зубы терзают чей-то пах.
Она с ужасом взирает на него, онемев от отвращения. Он же устремляется прочь, едва не срываясь на бег, ибо каким-то образом чувствует, знает…
