– Я тоже думаю, что не больше, – ответил он, вздохнув с облегчением. – Однако, какая ужасно неприятная штука – это бессознательное состояние! Например, сейчас я не могу себе дать отчета, как долго продолжалось мое обморочное состояние – секунды или недели. Этот субъект, лежащий на столе, был похоронен при одиннадцатой династии, веков сорок тому назад; но, если бы природа снова вернула ему возможность говорить, наверно он стал бы нас уверять, что только что успел закрыть глаза. Знаете, Смит, это замечательная и единственная в своем роде мумия. Смит подошел к столу и с видом знатока стал рассматривать темную, сморщенную фигуру мумии. Несмотря на страшно исхудалое и сморщенное лицо, тонкие черты его были замечательно красивы; из глубоких впадин выглядывали два маленьких, все еще блестящих глаза. Кости обтягивала смуглая, покрытая желтыми пятнами кожа и длинные пряди черных волос спускались за уши. Два тонких, длинных, как у крысы, зуба выдавались наружу и впивались в иссохшую нижнюю губу. Сжатые кулаки придавали всей этой скорченной фигуре грозный вид; большие ребра сильно выдавались на исхудалом теле, по средине живота сохранился рубец от ножа бальзамировщика; ноги были забинтованы крепкими желтыми бандажами. На теле и в ящике лежали насыпанные кусочки ароматного мура и кассия.
– Я не знаю, как его зовут, – сказал Бэллингейм, нежно проводя рукой по лицу мумии. К сожалению, на саркофаге от времени стерлась надпись. Он значился на аукционе, где я его приобрел, под номером 249, так что волей-неволей иначе не приходится его называть. Вы видите, внизу на ящике проставлен этот номер.
– В свое время это верно был очень видный мужчина, – заметил Обэркомби Смит.
– Не только видный, а прямо великан. Ведь его мумия имеет в длину шесть футов и семь дюймов; знаете, для такой низкорослой расы, как были египтяне – это ужасно много. А посмотрите, какая у него кисть!
– Да, по всей вероятности, он не мало перетаскал камней для пирамид, – вставил свое замечание Монгаузен-Ли, с отвращением всматриваясь в глаза скрюченной мумии.
– Не бойся! – сказал со смехом Бэллингейм. – Этот господин теперь безопасен, он прекрасно замаринован в патроне. А это лучшее доказательство, что он принадлежал к привилегированному сословию. Простых смертных начиняли солью и горной смолой. Вообще хорошее бальзамирование стоило очень дорого, по крайней мере, семьсот тридцать фунтов на наши деньги. Да, наш приятель принадлежал к благородному классу людей и, должно-быть, был богат. А что вы скажете, Смит, насчет этой надписи на ногах?
– Я же вам говорил, что не знаю ни одного восточного языка, – ответил Смит.
– Правда, я и забыл. Здесь должно быть начертано имя бальзамировщика. Видно он был большой знаток своего дела. Интересно знать, какая современная работа могла бы просуществовать столько лет!
Он старался говорить непринужденно и свободно, но от опытного глаза Обэркомби Смита не ускользнуло, что его собеседник не вполне еще оправился от испуга. Его руки и нижняя губа дрожали, а взор испуганно скользил по мрачной мумии. Тем не менее в его голосе и движениях проглядывало какое-то торжество. Глаза его сияли странным блеском и походка, когда он шагал по комнате, была твердая и уверенная. В общем он производил впечатление человека, перенесшего какое-то ужасное тяжелое испытание, благодаря которому тем не менее рассчитывал достичь трудной цели.
– Надеюсь, вы не уходите еще? – воскликнул Бэллингейм, когда Смит поднялся с дивана. При одной мысли, что он останется один, страх опять вернулся к нему, и потому он удержал Смита за рукав.
– Да, мне пора идти, – сказал последний, – у меня еще очень много работы. Теперь вы совсем оправились. Советую вам однако при ваших расшатанных нервах бросить на время эти эксперименты с мумиями.
– Какой вздор! С моими нервами все в порядке. Как будто мне впервые приходится иметь дело с мумиями!
– Ты же сам жаловался, что последнее время тебе сильно нездоровится! – заметил Монгаузен.
– Что правда, то правда. Надо будет попринимать какое-нибудь успокоительное средство или пройти курс лечения электричеством. Ты останешься со мной, Ли?
– Если хочешь, могу остаться с тобой, – ответил последний.
– Знаешь, что? – сказал Бэллингейм после некоторого раздумья. – Я лучше пойду к тебе и буду спать на диване. Прощайте, Смит! Простите, ради Бога, что вас побеспокоил.
Новые знакомые пожали друг другу руки, после чего студент медик ушел от своих соседей и, медленно поднимаясь к себе по железной винтовой лестнице, слышал, как внизу щелкнул ключ в замке и как два приятеля стали спускаться в нижний этаж по той же лестнице.
