— Нет, Василий Мартынович, к сожалению, не всё. Попался и Горяной.
— Как это — попался? Где, кому?
— Да вот, только что позвонили из милиции. Напился, говорят, с какого-то горя. Сел в свою "Волгу" и рванул на шоссе. Руль в руках держать не мог, а скорость развил на всю железку. А там же движение какое! Сами знаете: машины, люди. Один встречный грузовик чуть не перевернулся в кювет. А Горяной — дальше. Тут и увидел эту картину дежуривший на дороге капитан из ГАИ. На мотоцикл, и за ним!
— Ну, й шо? — в голосе Хозяина обозначилась тревога.
— Догнал. Показывает рукой: останови! А тот — ноль внимания. Что делать было? Капитан изловчился как-то и прыгнул с мотоцикла к нему на капот. Закрыл ему своим телом смотровое стекло. Только этим и остановил.
— Ну, это не бида, — облегчённо вздохнул Хозяин. — Я думал, он убил кого.
— Да нет, но и это тоже ещё не всё. — Теперь вздохнул прокурор. Однако, без облегчения.
— Ну, шо там ф тибя, не тягни!
— Да Горяной этот… ударил капитана.
— Как вдарил?
— Ну, вылез из машины, и к капитану. Пьяный же! "Ты кого, сукин сын, останавливаешь? Не видишь, секретарь райкома едет!" Ну, капитан ему: "Извините, мол, но ездить в нетрезвом виде…" А Горяной его по уху. Капитан упал. Сами знаете, Горяной мужчина здоровый. И орёт ещё на всё шоссе: "Кто ты такой, чтобы мне указывать!" А люди же кругом. Капитан вскочил, и за пистолет. "Застрелю, — кричит. — Перед законом все равны", — кричит. Тут и милиция подъехала. Скрутили Горяного и увезли к себе. Говорят, бушует сейчас у них. Не согласен, что все равны. Ну, а капитан этот — как доложили мне по телефону — заявил, что подаст в суд. Понимаете, был "при исполнении"…
— Та-ак, — крякнул Хозяин. — Ну, ладно. Из этим я сам утром разберусь. Нехай держат его пока ф сибя. А з Ярошенком — изжай нимедленно! Выясни усё, й доложи мине лично. Не по телехвону, пойнял? А то в нас телехвонистки любопытные щас до таких разговоров.
— Понял, Василий Мартынович, всё понял. Сейчас выезжаю. А вы учтите ещё одно обстоятельство: возле милиции, когда вели Горяного, был наш областной журналист, Крамаренцев. Ну, и всё тут же узнал. Капитан вгорячах ничего не скрывал. Понимаете, чем это всё может обернуться?
— А шо он из сибя представляет, той журналист? Та я ему, если надо, голову у задницу заверну!
— Тут, Василий Мартыныч, случай особый. Этот Крамаренцев… способен на всё.
— Тоись?
— Ну, как вам сказать? Бесстрашный человек, вот что. Одно время даже в дурдоме побывал. Может, помните? Виктор Крамаренцев, я вам о нём рассказывал недавно, в связи с ответом врачей по Шинному заводу.
— А, это той самый?.. Шо ж ты мине одразу не сказал?
— Так вот, Василий Мартыныч, от него — вся история может перекочевать в Москву. Он же с "Известиями" теперь связан!
— А шо "Известия"? В них шо, другая жизинь?
— Да я не о том. Везде, конечно, одинаково. Но там полно иностранцев. Если просочится, может дойти тогда до ЦК. В цека могут сделать выводы…
— Пойнял, пойнял тебя. Спасибо, що подсказал. Приму, той, меры. Ф тибя усё?
— Теперь всё, Василий Мартынович. Сейчас выезжаю.
— Действуй. Завтра, той, доложишь мине усё лично. Пойнял?
— Понял, Василий Мартыныч, всё понял.
— Пока. — Хозяин повесил трубку и в сердцах плюнул. Потом прошёл мимо медведя в столовую и налил себе коньяка.
— Что случилось? — спросила жена, входя вслед за ним. В её комнате гремел телевизор.
— Тут такая, той, каша заварилася, що й за неделю не расхлебать! — пожаловался он. — Районные сэкрэтари вже номера выкидають! Чэпэ, понимаешь? Та такое, шо надо у цека сообщать. А там же ж, за такие дела… й миня, той, по голове не погладять.
— А что они? — спросила Марина Васильевна, страдальчески глядя на мужа. Была она женщиной тоже дородной, с одышкой. Вот и теперь тяжело задышала, почуяв беду.
— Ладно, после! — отрезал Хозяин и выпил коньяк. Не взглянув на жену, обсасывая на ходу засахаренный кружок лимона, опять забултыхал к телефону.
Из телевизора громко неслось:
— Серёжа, любишь?
— Люблю! Люблю, родная моя!
И Марина Васильевна заплакала. Её давно уже не любили, не считались с ней. Забыла про любовь и она. Положение у неё было бесправное: ничего она не знала, ничего не видела, сидя в своих хоромах и глядя каждый день на дорогие и ненужные ей вещи. Муж с ней не разговаривал по-человечески месяцами — хотя бы о каком-нибудь пустяке, ведь вместе целую жизнь прожили! Только и того, что числится женой секретаря, а на самом деле — "хозявка" при Хозяине. Любая буфетчица или машинистка ему дороже.
Она плакала молча, при ярком свете, одна в огромной столовой с хрустальной люстрой на потолке и нелепым, в своей безвкусице, медведем у входа. К ней подошёл Клык и, поскуливая, ткнулся влажным носом в колени. Вот кто сочувствовал ей — собака. Больше никого у неё не было.
Марина Васильевна опустилась на колени, обняла собаку за голову и, глядя ей в умные и добрые глаза, разрыдалась. Пёс заскулил.
А Хозяин в это время говорил по телефону с генералом — начальником областного КГБ:
