— Я не могу. Поймите вы — я не могу! Я сама нищая… Я сама в недоумении перед жизнью… Я ищу смысла в ней и не нахожу! Разве это жизнь? Разве можно так жить, как мы живём? Яркой, красивой жизни хочет душа, а вокруг нас проклятая суета безделья… Противно, тошно, стыдно жить так! Все боятся чего-то и хватаются друг за друга, и просят помощи, стонут, кричат…
С этой минуты спектакль словно стронулся с места, и ожил — пошёл, покатился, наполняясь огнём чувств и страстью слов. И будто проснулся от тяжёлой спячки и зал, услышав слова актрисы, вырвавшиеся из глубины души, как стон. Проснулись сами актёры.
Колчину услыхал и Хозяин, почти дремавший до этого, остановивший пальцы-жернова на животе, а стало быть, и ход мыслей.
— Мы живём на земле чужие всему… мы не умеем быть нужными для жизни людьми, — продолжала актриса страстно. — И мне кажется, что скоро, завтра, придут какие-то другие, сильные, смелые люди и сметут нас с земли, как сор… В душе моей растёт вражда ко лжи, к обманам…
Хозяину показалось, что актриса обращается прямо к нему, и ему были неприятны эти слова, чем-то они задевали его. Хотелось взять и рявкнуть: "Фатит! Нету вже сил слухать!"
А потом он запутался в этих героях и героинях — где чья жена, чей муж, кто кому изменяет, с кем живёт. Это — нравилось, потому что похоже было на правду. И особенно понравилось, когда один из актёров — Быков написано было в программке — развалился на сене в лесу и заговорил длинно и зло:
— …всё это одно кривлянье… Я знаю. Я сам когда-то философствовал… Я сказал в своё время все модные слова и знаю им цену. Консерватизм, интеллигенция, демократия… и что ещё там? Всё это — мёртвое… всё — ложь! Человек прежде всего — зоологический тип, вот истина. Вы это знаете! И как вы ни кривляйтесь, вам не скрыть того, что вы хотите пить, есть… и иметь женщину… Вот и всё истинное ваше…
— От сукин сын! — восхищённо сказал Хозяин и захлопал. За ним следили из зала подхалимы и захлопали тоже. Спектакль пошёл под аплодисменты, актёры загорелись.
Не понравилась Хозяину только концовка спектакля, когда всё та же красивая актриса — и задница, как полагается! — выкрикнула ему и остальным, что царственно сидели в ложах:
— Да, я уйду! Дальше отсюда, где вокруг тебя всё гниёт и разлагается. Дальше от бездельников. Я хочу жить! Я буду жить… и что-то делать… против вас! Против вас! О, будьте вы прокляты!
В ложах на этот раз не хлопали — почему-то было неприятно слушать. Но потом опомнились, это же спектакль всё-таки, и жидко похлопали. А Хозяин даже пошёл за кулисы к актёрам и поздравлял их там лично. Особенно долго не выпускал руку Колчиной, разводившейся с мужем, и что-то потом шепнул директору. Днепров, просияв в золотозубой улыбке, пригласил всех после спектакля к себе в кабинет на дружеский ужин. Началась всеобщая суета, кто-то побежал предупредить от имени директора, чтобы не закрывали буфет. Потом оттуда таскали кур и вино. У актёров лихорадочно блестели глаза, все курили, пожимали друг другу руки — в воздухе витало преддверие в рай.
Хозяин попросил Днепрова, чтобы тот позвал из ложи его жену, а сам направился мимо уборных в просторный директорский кабинет. Из гримёрной громко, театрально неслось:
— Нет, Россия нежизнеспособна, говорю я! Люди сбиты с толку, никто не в состоянии точно определить своё место, все бродят, мечтают, говорят…
Хозяин остановился, поманил пальцем режиссёра.
— Правительство — куча каких-то обалдевших людей…
— Шо?! — зловеще прошептал Хозяин, глядя в глаза Линкина.
— … злые, глупые, они ничего не понимают, ничего не умеют делать…
— "Враги"! — пролепетал Линкин, узнав голос Красновского. Актёр уже где-то "принял" и выдавал товарищу любимый монолог из другой пьесы.
— Ф тибя? Издесь? Враги?!. — Хозяин побагровел.
— Репетируют, — соврал режиссёр, покрываясь холодным потом. — К новому спектаклю готовятся. Опять по Горькому.
— А-а… — неопределённо, а скорее, недоверчиво, протянул Хозяин. И тут же спросил:
— А ты знаешь, за шо я знял з роботы руководителя хора у хвилармонии?
— Нет. — Линкин побледнел.
— Он — разучивал из своим хором песню — "Хотят ли русские войны".
— На стихи Евтушенко, — поддакнул режиссёр, показывая свою компетентность.
— Не знаю, на чии, дело не у том. Он, гад, разделил хор на голоса, и пели в нёго так. Бабы — как бы спрашуют тонкимы голосами: "Хотят ли русские?" А мужики им — басамы, как бы отвичають: "Хотят-хотят, хотят-хотят". А потом — увесь хор разом: "Войны!" Пойнимаешь, шо получалось? Политика! Отак. Намотай себе это на ус! А то в другой раз я тибе за такие спектакли голову, той, зниму! — И пошёл.
А на банкете, поднимая бокал "За искусство!", Хозяин улыбчиво провозглашал:
