— Правильно, той, ставите вопросы, товарищи артисты! Своевременно! Дачи щас — наш общий бич. Все дирехтора заводов: шо построили себе? Дачи. Главные инжэнэры, глядя на них — сибе. Усё руководство кинулось строить дачи. Такой развели за городом, той, часный сектор, шо тибе оте ваши "Дачники", которых вы отут нам изображали. Но мы из этим делом — покончим! Правильно говорила товаришка э… — он наклонился к директору, — Зоя Колчина: где усё гниёт и разлагается…
Актёры красноречиво переглядывались и смотрели не на Хозяина, а на богатую закуску на столе. Ладно, чёрт с ним, пусть мелет, что ему вздумается на своём высоком посту. На то и начальство: нести околесицу. Только покороче бы: 10 часов не ели!
А Хозяин, входя в привычный раж, всё говорил и говорил — о репертуаре, задачах "нашей идеологии", о том, что светлой целью всего прогрессивного человечества является построение коммунизма, и что в коммунизм люди должны прийти с чистой душой и совестью, а потому — да здравствует передовое в мире советское искусство и люди, которые ему служат!
Все выпили, и актёры принялись дружно закусывать. Как водится, быстро опьянели и не могли сидеть спокойно, а шумно переговаривались, шутили, подливали в стаканы вино. На дальнем конце стола, составленного из трёх, взвизгнула, сидевшая возле красавца-холостяка Быкова, молоденькая актриса-еврейка: "Ой, не хватайте меня за туда!.." Там дружно расхохотались, посмотрели на Быкова, и уже не обращали внимания ни на директора, ни на Хозяина, забыв о них, казалось, начисто.
Хозяину хотелось пересесть к Колчиной, чтобы в тихом, почти интимном разговоре дать понять, что положил на неё глаз. Но, рядом сидела жена, и он не решился, а терпел весь этот ералаш — курил, разговаривал с директором.
— А ту пиеску, шо ф тибя там разучуют, ты усё ж не став, — советовал он. — Нэ той рэпиртуар. Ну, на шо людям здались оте "Враги"?
— Так ведь Горький же, Горький! — подал голос режиссёр, прислушивавшийся к разговору.
— Щас нужно, той. Совремённое ставыть. Из жизни шоб рабочего класу! Шо-нибудь такое, шоб, той, за душу узяло!
— Учтём, учтём ваши замечания, Василий Мартынович! — обещал директор, знавший истину, что начальству перечить нельзя. — Вы только почаще ходите к нам. Не забывайте уже дорогу!
— Дила, Днепров, дила! Рази ж не знаешь, сколько в области, той, делов? Одних заводов. Совхозов. Так шо, ни до театру. Книжку, той, некогда почитать.
— А вот, выбрали же таки время! Таки не забыли, — угодничал директор. — До вас были секретари — за 5 лет так-таки никто и не появился ни разу. Правда, тут уже всё зависит от интеллекта: кому — театр, а кому дороже футбол.
— Это ты верно, Днепров, — засмеялся Хозяин. — И чё они у том футболи знаходят? Закуривай! — протянул он пачку "БТ".
Сидели ещё долго. Хозяин бросал взгляды на крутые бёдра Колчиной и вспоминал Лиду. Актёры нажимали на еду. Некоторые уже клевали носом — хотели спать.
"Ладно, ничё… — неопределённо думал Хозяин. — Завтра — вже пятница, а там и, той, воскресенье не за горами". Он слегка захмелел и забыл обо всех своих неудачах. Да и какие это были неудачи? Не его они, обойдётся…
П Я Т Н И Ц А
Неудачи хотя и были не его личными, а докладывать о них в ЦК надо было ему, Хозяину. Вот об этом — как лучше начать разговор — и думал он утром, держа в руках телефонную трубку. На него молча смотрел Клык, повиливая хвостом.
Решившись, секретарь набрал номер, сказал:
— Это я. Соедини миня, той, с Киевом. По УВЧ.
— С кем? — спросил "ёж".
— С Хозяином!
— Слушаюсь.
Он ждал. Наконец, в трубке пискнуло, раздался сухой щелчок.
— Слухаю тэбэ, Васыль. Шчо трапылось? — заговорил на чистом украинском языке мужской хриплый бас. И Хозяин, знавший, что Большой Хозяин не любил тех, кто не знал родного языка, заговорил по-украински тоже, перемежая речь русизмами, которых уже не замечал:
— Добрый дэнь, Пэтро Юхымовычу, це вы? — Хозяин привстал с кресла.
— Я, а то хто ж?
— Тут ось якэ дило, Пэтро Юхымовычу, чапэ, можно сказать. Вы, той, слухаетэ? Такэ дило, гоорю. Прыказав судыть сэкрэтаря райкому. Шо? Ярошенка. Щас объясню, той, за шо. Цацькатысь з такымы — низзя. Треба рубать худую траву, той, пид корэнь!
— Та кажы ты, шо трапылось?
— Подрався, той, из своим Вторым. Глаз выбыв!
— Шо?! — возмущённо раздалось в трубке. — Ну, дожили! Поздравляю тебя! Распустились, так твою мать, совсем! Это ж в Москву теперь докладывать надо! — перешёл на русский Большой Хозяин. — Я же посылал на тебя Брежневу представление на звание Герой Труда к 50-летию Советской власти, а ты мне — такой "подарок" за орден, так твою мать…
— Я пойнимаю, Пэтро Юхымовычу, алэ…
— Что ты там понимаешь! — рявкнула трубка. — Ни хрена ты не понимаешь! И кадры свои не знаешь. Кто их утверждал?
— Вынуват, Пэтро Юхымовычу. Думал же ж, как — коммунисты, партийные вожаки.
— А, мать твою в душу! Обгадились, а теперь… Какие принял меры?
— Ярошенко — той, под следствие. Будем судить! Второй — лежит у ликарни. Меры, пока, той, не прийнимал.
