— Я — и эту!.. — радостно заканчивает Шитик. — Только уже в своей палате. Точно, как у вашему анекдоте.
Хохотали долго, пустились было в свои аналогичные воспоминания, но позвали егеря: пора.
Утки появились перед самым восходом солнца, когда рассвет окровавил воду, а лёгкий ветерок налёг на камыши и пригнул все их метёлки. Хозяин сидел с егерем в лодке и стрелял по его указке. Но… мазал. Видя такое, егерь Кузнецов убил для него трёх уток-гнездовок. Он знал все места, где укрылась от врагов птица, и подгребал лодку в густые заросли камышей прямо к гнёздам. Утята и утки были заповедные, непуганые, смотрели на них круглыми, непонимающими глазами. Да и охотничий сезон ещё не начинался, не гремело нигде.
После каждого выстрела Клык радостно выпрыгивал из лодки в воду и, отфыркиваясь, плыл к убитой птице, утопившей голову. Хозяин, когда тот возвращался, подхваливал его, гладил, помогал влезть в лодку. Егерь молчал.
— Шо молчишь, Володя? — спросил Хозяин, счастливо улыбаясь. — Охота ж какая! А красиво как, посмотри!
— Я же говорил вам, останетесь довольны, — ответил Кузнецов, удивляясь перемене в лице Хозяина: оно было человеческим. — Мы для вас… и рыбки ночью взяли. Килограммов по 20 выйдет, отборная!
— Спасибо, Володя, молодцы! И охота, той, выдалася!
"Чего же ей не выдаться, прямо на гнёздах бьём!" — подумал егерь. Но ничего не сказал — грёб дальше.
Взошло солнце, вода забликовала. Было тихо. И только то там, то тут — бух, бух! Трудились "охотники", заповедные.
Перед самым отъездом, когда уже и ружья, и дичь были уложены в "Волги", а шофёры сидели на своих местах, вышла небольшая заминка. Расшалившиеся псы кувыркались, гонялись по берегу друг за другом и неожиданно бросились на колхозниц, жавших серпами траву. Откуда взялись бабы тут, в заповеднике, где косить траву строго запрещено, было непонятно. Понятно лишь, что бабы нарушили запрет, и их обнаружили собаки. В трубный гоночный лай вплелись женские визги и крики.
Егеря кинулись на голоса и увидали в зарослях камыша отбивающихся от псов женщин. Откуда колхозницам было знать, что собаки эти — охотничьи, и бросаются просто из весёлого азарта, желая поиграть. Крестьянки оглашено вопили, и псы ещё азартнее продолжали вокруг них прыгать, прижимая морды к земле, а затем с лаем вскакивая.
— Да замовчить же вы! — закричал на женщин Нечипоренко. — Воны ж охотничьи, нэ тронуть!
— А-а, так ото ваши собакы?! — взвилась высокая баба, что была к егерю ближе других. С серпом в руке она пошла на Нечипоренко, как Матросов на амбразуру. — Гады! Собакы людэй шматують, а вам, хучь бы шо?
За высокой и другие двинулись с серпами к егерю — собак уже не боялись. И тогда Нечипоренко испугался сам, и крикнул собакам:
— Штурман, Клык, фас! Узять их!
Кобели с лаем ринулись к женщинам вновь, одну сбили с ног.
— А-а-а! — истошно заголосили женщины, бросаясь врассыпную, словно партизанки, окружённые немцами.
Собаки нагоняли их, рыча, хватали зубами за юбки. Колхозницы, насмерть перепуганные, теряли платки, вскакивали, бежали дальше. Теперь их было видно и Хозяину, и его подвыпившим друзьям. Не понимая, что происходит, они хохотали.
— От тикають бабы, га! — восхищённо крутил головой Шитик. — Усе рекорды побьють!
Но тут Хозяин первым сообразил, в чём дело, закричал, чтобы травлю прекратили, и егеря вернули собак назад. Настроение у всех было испорчено, в машины садились молча, впихивая туда взбудораженных, дрожащих от азарта, собак.
Потом шофёры газанули, и Кузнецов с Нечипоренко остались одни — кончилась охота. Старший егерь угрюмо сказал:
— Что же ты, Фёдор? Сдурел, что ли!
— Извини, Володя. Сам не знаю, как вышло. Она же на меня с серпом!..
Кузнецов не знал, что ещё сказать, зло вспомнил:
— На старух с семечками ополчился! Да разве им прожить на свою пенсию, без семечек-то?
Нечипоренко обрадовался, что старший егерь обратил свой гнев не на него, поддакнул:
— Зато грузины на базаре — вагонами продают свои мандарины! Это — можно. А цена какая!..
— Грузины? — подхватил Кузнецов. — От них же навар какой милиции идёт! А что возьмёшь со старух? Эх, жизнь! — Он поднял голову и посмотрел на небо. Пустота над головой, эмалированная голубым, казалась бездонной и одинаково равнодушной ко всем.
А колхозницы в это время сидели вдалеке на обочине просёлочной дороги и, задрав юбки, рассматривали, где порвано, можно ли заштопать. Две из них прикладывали к икрам листы подорожника.
Мимо, на хорошей скорости, прошла первая "Волга". Женщины успели заметить смотревшую на них из-за стекла собаку. У шофёра, видимо, был включён громкий приёмник. Хор Пятницкого грустно прял старинную забытую песню.
Во второй "Волге" собака тоже сидела на заднем сиденье. Тоже слушала музыку, только другую. А в третьей пятнистый пёс, обнажив розовые дёсны, гавкнул, узнав женщин.
Те, как по команде, вскочили, и самая рослая из них, которая шла на Нечипоренко с серпом, воздев к небу руки, сжатые в кулаки, выкрикнула вслед уходящим машинам:
— От вовки! Поихалы, кляти! Ворогы…
Обедали, а потом рыбачили и купались в другом заповеднике. И только под вечер выехали домой.
