— Я от завтра, одного такого… Завтра в нас шо, вторнык? Так от, завтра в нас — бюро обкому. Будэмо сключать там кое-кого с партии — утверждать решения райкомов. В Днепродзержинске сключили одного поэта. Ну, й сволота ж, я тибе доложу! Ты б послухал его стихи! Расстрелювать за такое мало, а он — читал их рабочим! Ну, я з ним завтра, той, поговорю!.. Головы знимать будэм! — Хозяин сжал тёмный волосатый кулак и налился недоброй чугунной злостью, не зная опять же, что и Ленин был беспощадным и злобным циником. Он, ради спасения личной репутации, приказал расстрелять бывшего члена ЦК и своего друга Романа Малиновского, которого высоко ценил, сказав как-то: "Он один сто`ит для партии дороже 10-ти других членов ЦК!" Кроме того, приказав врачу убить Якова Свердлова, Ленин лично присутствовал при этом злодействе, а затем поставил Свердлову… памятник в Москве.
Горяной испугался: Хозяин с таким настроением легко забывался, и мог выместить зло на тех, кто под рукой. Поэтому срочно заговорил о другом, сокровенным полушёпотом:
— Васыль Мартыновыч! А какая е в нас щас новая заведуючая у гостинице! — Горяной закатил глаза. — Баба, я вам доложу, оближете пальчики!
— Ты мине про баб — постой! — оборвал Хозяин. — Ему про идеологию, а он — про баб! Шо за коммунисты пошли, прямо не знаю! Кроме баб, й думать ни об чём не хотят. Шо я — один за вас усех должен об этом думать?
— Та в нас, вроде ж, нема таких, шоб… Усё спокойно, — стал оправдываться Горяной. — Был один стихоплёт, так и той оказался малограмотным.
— Малограмотным? Они, вражины, пограмотнее нас с тобой! Такую враждебную идеологию проводят, шо й не заметишь. А усё — из того "Нового мира" йдёт! Я б его… уместе с тем Твардовским!.. Головы знимать надо, а не цацкаться! Сволота. От и плодятся… — Хозяин помолчал. — А заведуюча, той, молодая?
— Молодая! — живо откликнулся Горяной. — 30 лет. Чернобровая, з соком!
— Задница, как?
— Е, е й задница! — авторитетно заверил Горяной. — Задница — шо надо. У норме задница, будете довольны. А "Новый мир" на следующий год — вы в моём районе не найдёте даже в библиотеках! Та й поэтов — не было у нас, и не будет. Мы их — не печатаем!
— Правильно делаете. Налей-ка там…
— А эту… заведуючу — Лидкой, Лидой звать, Васыль Мартыновычу! — Горяной протянул Хозяину рюмку, из другой выпил сам. — Нет, не печатаемо. Редактором у меня, вы ж знаете — Антон Сало. Суворый мужик, стихов не любит. Поэты в нёго — долго не задержуються в кабинети. Раз-два, и йди. Лучше ж передовицу лишнюю брехнуть или там портрет передовика, чем стихи. Один вред от них.
— Идеология — это тебе портрет области! — важно сказал Хозяин. — Какая идеология, такие и мысли. На идеологию — я поставил у себя Тура: у него нюх на антисоветчиков! А ещё — завтра мине встречать друга. Уместе в институте когда-то учились.
Высокое начальство, обогнав всех на своей "Волге", скрылось из виду, продолжая ревизию идеологии из женских задниц, а фотокор районной газеты Семён Кошачий, худой язвенник 48-ми лет, бывший фронтовик, попросил шофёра грузовика остановиться возле типографии и, когда приехали, пошёл проявлять плёнку. По дороге он радостно думал: "Завтра и портрет можно дать! А текстовочку сделаю такую: "Наш дорогой Василий Мартынович осматривает поля Царичанского района".
Плёнку он проявил быстро, отрезал нужный кадр, высушил и сунул его в увеличитель, добиваясь увеличения покрупнее. Снимок удался — был чёткий, сочный, все морщинки видать и выражение глаз.
Радуясь удаче, Кошачий выключил в лаборатории свет, включил красный фонарь и вскрыл чёрный пакет с фотобумагой N4 — другой не было. Быстро подобрал экспозицию и проявил в ванночке один лист, другой, третий. Проявитель работал, как зверь, бумага была чувствительной, и фотокарточки получились ещё резче, чем проекция на белом листе, когда примеривался.
Довольный работой, Кошачий закурил, выбрал карточку получше и положил сушить. Хотел сначала отглянцевать, но решил, что долго придётся сидеть, и терпеливо ждал, когда высохнет так, без глянцевания.
Часа через полтора Кошачий был уже в цинкографии и разговаривал с цинкографом Петренко. Тот, разглядывая снимок, бормотал:
— Зря так сильно увеличил, зерна много, да и крупное.
— А ретушёр на что? — вопросил Кошачий, задетый за живое.
— Ладно, — вздохнул Петренко, — подправим.
Ретушёром в типографии работал парнишка 19-ти лет, сын местного художника-пьяницы. Паренёк он был старательный, но нигде ремеслу своему не учился, вкус у него был посредственный. Главным в снимке, по его понятию, была чёткость изображения — чтобы не было "тумана".
— Павлик, цэ трэба зробыты срочно, — наставлял парнишку Петренко. — Хозяин! — поднял он палец.
— Зроблю! — заверил болезненный Павлик, разглядывая фотоснимок. — В лучшему выгляди будэ.
— От и действуй! — Петренко отдал парнишке снимок и похлопал его по плечу. А когда Павлик вышел, добавил для Кошачего: — Хороший хлопец! В армию хочет, а его не берут. И плоскостопие, и вообще невдалый.
