Однажды, в туманный вечер, когда солнце, освещало землю мертвым светом сквозь облака, в дверь его хижины постучали. Не скреблись, не рычали – постучали.Вежливо. Тремя ударами. Как в дом где прощаются с покойником. Ниф-Ниф на секунду замер, прислонил ухо к двери. Шорох… затем тишина. Потом – голос, тихий, вкрадчивый, словно змея шептала в ухо:
– Поросенок… пустишь?
Он не ответил. Взял нож – старый, ржавый, больше напоминающий клык, – и поднёс к груди. Он не умел драться, но помнил, что нож даёт ощущение силы. Голос за дверью снова:
– Я видел твои сны, поросеночек. Видел, как ты в гниющем овраге плакал. Видел, как мать твоя смотрела без глаз. Помнишь?
Он не помнил, но тело его вспомнило. В животе заворочалась пустота, как если бы что-то проснулось в нём. Он сделал шаг назад.
Снаружи – снова стук. Но теперь не по дереву – по костям. Будто чья-то лапа, хлестнула по черепу, прибитому к двери.
– Если не пустишь… я подую.
Ниф-Ниф судорожно выдохнул, сжимая нож. Стены заскрипели. В комнате стало пахнуть сыростью, болотом и… смертью. Он понял: волк пришёл. Не обычный волк, что охотится в чаще, – Тот Волк, о котором в деревне не говорят, только молятся о спасении от него, не называя по имени.
Его видели однажды – старики говорили, что из пасти его падали зубы, но каждый, упав, шевелился, вгрызался в землю и выл.
Солома на стенах зашевелилась. Под потолком с шорохом упали сухие пауки – но, когда Ниф-Ниф взглянул, они исчезли. Хижина – или нечто, что притворялось хижиной – начала трепетать, как орган живого существа. Волк за дверью засмеялся. Смех его был – не хохотом, а будто кто-то вдалеке резал верёвку из жил.
– Я подую, поросёночек.
И Он дунул.
Первый раз – и стена на западной стороне разлетелась. Но не в клочья – она будто растворилась, и на её месте возник глаз. Огромный. Жёлтый. И он видел.
Ниф-Ниф закричал. Нож выскользнул из копыта. Солома закружилась в воздухе, как мёртвые бабочки. Волк вошёл – не физически, нет. Его морда просочилась сквозь щели, как дым, как запах.
И Ниф-Ниф понял, что всё это – его собственная голова. Он никогда не выходил из неё. Он всегда был в этом доме, и волк всегда ждал за дверью.
Он побежал. Без оглядки, через стену, не видя дороги. Лес отступал, но только на время. За спиной гремел смешок – теперь уже внутри него. Волк не преследовал его – волк был в нём.
А дом? Дом остался стоять. Только глаз медленно закрылся. А потом исчез вовсе.
В деревне на следующее утро говорили, что поросёнок Ниф-Ниф убежал к братьям. Босой, визжащий, обмотанный соломой, с глазами, полными ужаса. Только никто не заметил – солома эта была вся в крови. Не его.
Глава II. Лес, что дышит
Нуф-Нуф построил себе дом из дерева. Он считал себя мастером – его копыта ловко справлялись с топором, глаза были зорки, а уверенность – крепче дуба. Дом стоял в глубине леса, среди тёмных, скрипящих деревьев, что сгибались под тяжестью собственной истории. Он выстругал ставни, резал балки, сколачивал доски под музыку ветра и крики ворон. Только иногда в этой музыке проскальзывало что-то лишнее – шелест, будто дерево скребло дерево. Как ноготь скреб ноготь.
Но Нуф-Нуф не придавал этому значения.
– Главное – прочность, – говорил он. – Пусть братец Ниф-Ниф дрожит в своей соломе и мямлит про глаз в стене. Моё дерево не боится ветра. Ни зверя. Ни демона.
Он не знал, что дерево, из которого он строил дом, не было мёртвым. Оно помнило. Это был старый дубовый лес – «Захребетная чаща», как звали его в старых фолиантах, найденных в погребах заброшенного монастыря. Местные не рубили лес. Не потому, что боялись – потому что знали, что древесина дышит, если к ней прислониться ухом. Там, под корой, – голоса.
В одну мрачную ночь, когда небо было тяжелым, как крышка гроба, постучали в дверь.
– Тук-тук. Тук. Тук.
Нуф-Нуф открыл глаза. Он не спал, просто лежал в полудрёме. В ушах стучала кровь, как барабаны ритуала. Постукивание было… знакомым. Три удара. Как у Ниф-Нифа. Он вскочил. Подбежал к окну. Тьма смотрела в ответ, и в этой тьме – отсутствие. Как если бы что-то стояло, но не отражалось.
Потом – голос. Вкрадчивый, будто ласкающий ухо холодным дыханием:
– Поросенок… пустишь?
Нуф-Нуф взял топор. Настоящий, тяжёлый, с железным лезвием, покрытым пятнами от сока деревьев. Он прошёл к двери.
– Иди прочь, – сказал он, но голос вышел неуверенным.
Снаружи послышалось дыхание. Но не животного. Оно было ритмичным, с посторонним скрипом. Будто что-то дышало с трещоткой в лёгких, с гниением.
– Твой брат был вкусен, – прошептали. – Солома застревала в зубах. А ты – хрустящий будешь, поросенок.
И тогда Нуф-Нуф дёрнул щеколду и заорал:
– Пробуй! Мой дом крепкий! Ты не сдуешь его, волчара!
Но за дверью был не просто волк.