О, стало быть, он пойдет в приемную палату выходом торжественным, с прислужниками впереди и позади!..
Андрей вышел в сени следом за Львом.
Двинулись по галереям. Лев шагал впереди с поднятым мечом. Далее — в ряд семь стражников с копьями. За ними — Андрей. И уже за ним — еще два ряда стражников и прислужников. Те, что стояли на страже у многих встречных дверей, почтительно отворяли двери. Шли медлительно. Всходили на крытые коврами ступени. Спускались...
Наконец отворилась высокая широкая дверь приемной палаты. Андрей, занятый этим ощущением важности и торжественности, вступил в палату и видел вокруг лишь пестроту разных оттенков. Стражники и прислужники отошли к стенам, где и без того теснилось немало народа. Лев вложил меч в ножны и встал так, чтобы Андрей мог его видеть...
«Неужто он думает, я оробею? Смешно как!..»
Ни малейшей робости Андрей не чувствовал. Было празднично...
Отец и Феодосия с важностью восседали на троне. Андрей невольно оглянулся, ища Александра, но старшего брата не было.
Праздничная пестрота сложилась в определенную картину. Перед отцовским местом кучно стояли совсем неведомые бояре в красных корзнах-плащах, накинутых на левое плечо и на правом застегнутых золотой застежкой. Пестро играли драгоценные воротники-ожерелья, а с поясов свешивались мешки-кошельки — налиты. В руках чужие бояре держали отороченные мехом суконные колпаки. Но несмотря на снятые шапки, вовсе не виделись эти люди почтительными. Они стояли как-то свободно, переступали в своих высоких сапогах с носка на пятку, поглядывали. Плечи были развернуты, а головы вскинуты с гордостью на крепких шеях. И будто это была не нарочная горделивость, а всегда будто они так держались... И потому — Андрей догадался — отец держался совсем величественно, голову вовсе не наклонял. А Феодосия в своем богатом, сплошь расшитом золотом и каменьями одеянии казалась огромною куклой, так замерла в горделивом величии...
Андрей вдруг понял, что в этом действе и ему назначена роль. Пробудилась кровь императоров ромейских и северных правителей-воинов. С естественным и спокойным достоинством десятилетний мальчик остановился посреди палаты высокой и широкой.
— Подойди, сын мой! — проговорил князь. И голос прозвучал совсем зычно и торжественно.
Будто это все была какая-то игра в торжественность и величие. И каждый творил в этой игре именно то, что подобало ему творить. И Андрей уже почему- то ведал, хотя никто ему и не сказал, что же ему подобает, надлежит творить...
Удивительное обаяние было в том, с каким естественным, без грана спеси, надутости, величием пошел круглолицый мальчик в нарядной одежде к отцовскому трону, легко и естественно, не заискивая, поклонился и встал по левую руку отца.
Князь величественно повернул к нему голову.
— Андрей, сын мой! — начал. — Господь наделил тебя светлым умом... — И все этим зычным голосом, и все с этим величием. — Подобно священнослужителю, одолел ты книжную премудрость. Научен воинским искусствам, владеешь конем и мечом. Пришла твоя пора испытать себя в делах правления. Послы Новгородской земли прибыли срядиться-договориться со мной о князе — владыке дружины. Я делаю шаг им навстречу, даю им тебя, любимого моего сына! Изъявляешь ли и ты свое согласие?
Все, что говорил сейчас отец, было так удивительно и неожиданно. Но мальчик стоял спокойно и ничем не показал своего удивления. Все его существо было подчинено этому внезапно пробудившемуся умению вот так спокойно и естественно-величаво стоять, все его существо было захвачено этим умением...
Он услышал вопрос отца и, не задумавшись ни на мгновение, произнес, и все с этим удивительным в своей естественности величием:
— Да, отец, я изъявляю свое согласие и оставляю на усмотрение ваше и ваших многоумных советников заключение ряда-договора с послами Новгородской земли о моем княжении там...
Мальчик шагнул вбок и вперед, поклонился отцу и вернулся на свое прежнее место.
Теперь его как бы чуть отпустили эти условия жесткие игры в горделивое величие, тиски расслабились. Он услышал ропот среди послов, будто громкий шелест какой-то. Но нельзя было разобрать слов. Однако он легко понял, что ропот этот — нарушение всех неписаных правил игры.
— Довольны ли вы? — обратился отец к этой группе послов.
Там происходило живое шевеление, роптание, вздымались руки, покачивали люди головами, губы живо шевелились, люди что-то говорили друг другу... Казалось, сомневались, спорили, нарушить ли правила игры открыто или все же держаться правил... Но отец заговорил, и смолкли, будто голос его плашмя, с размаха, словно большой меч, опустился на их ропот... Мгновенное молчание повисло и сорвалось...
— Довольны, князь! — проговорил один из новгородских бояр. — Мы принимаем твое решение...
Андрей подивился выражению независимости в этом мужественном голосе. И голос будто показывал с этой иронией легкой, что понимает эту игру и принимает, потому что ведает в этой игре что-то скрытое, что неведомо Андрею, а отцу и послам этим — ведомо...
