Но, боги, если бы время текло нелинейно, существовала бы машина времени или был любой другой способ передать информацию в прошлое… Я бы снесла дверь бара, закинула ногу на стол и больно схватила себя за щеки со словами: «Только, пожалуйста, не думай, что она – тупая сука, а с тобой все будет по-другому». Собственно, этой информации было бы достаточно, чтобы… Я все равно повелась.
Даже зная, во что это выльется, я бы повелась, уверяю. Увидев себя в скрюченной позе на ледяном кафеле, на грани суицида, ревущую в телефон «я тебя люблю», заранее понимая, что голос человека на том конце не дрогнет, я ничего не изменила бы. Мазохизм, судьба… Карма?
Давид предложил сменить обстановку: пойти в школу рока, где он сыграет мне на гитаре. По чистой случайности там никто не зависал, абсолютно неожиданно его изящный Ibanez был оставлен в репетиционной, никто не планировал растягивать наше свидание на… вот уже 5–6 часов? Я родилась не вчера, но это было так мило и сладко. Нас связала музыка, ей наматывать и все последующие узелочки. Я начала собираться, а он, как мне тогда показалось, ушел в уборную. Весь вечер вновь пролетел перед глазами. Точно не сплю? Что со мной? Я натянула пальто и стала медленно завязывать пояс, малахольно улыбаясь собственным мыслям. Прикрыла лицо руками. Что это за чувство? Такое новое…
Я подняла глаза и увидела, что Давид стоит в метре от меня, широко улыбаясь.
– И давно ты здесь? – смутилась я.
Засмеялся:
– Достаточно.
Переступаю с ноги на ногу, мнусь и боюсь сделать шаг, словно он может убить меня. Да, слишком много воспоминаний, трогать которые – заведомо рыть себе могилу. Один лишь вид школы рока разлагает меня. Когда я была здесь в последний раз? Стены помнят наши улыбки, смех, тот особенный вкусный воздух, кадры, на которых остались «мы», люди, отчаянно решившие, что весь мир был слеплен для их общих приключений. Эфир хранит вздохи, робкие поцелуи, секс в вокальной комнате, ладонь, грубо зажимающую рот: «Тише, моя девочка…»
Остановись, сотри, прекрати этот бесконечный поток! Счастливые воспоминания приносят в разы больше боли, когда ты понимаешь, что мертвое нельзя убить.
Все-таки захожу. С порога чертыхаюсь. По всем объективным причинам его никак не могло здесь быть, и все же он здесь – плоть, кровь и дух, едва ли святой, конечно. Платон. Близкий приятель Давида. Лежит весь такой вальяжный на диване, смотрит из-под изогнутых бровей да ехидно улыбается уголком рта. Судя по мнению большинства, он человек крайне беспринципный и аморальный, а судя по личному впечатлению, еще и как пить дать проницательный. Перед таким собеседником лучше сразу капитулировать: махнуть рукой и исчезнуть. Он без шансов тебя уделает.
– Привет.
– Привет.
Сажусь рядом. Молчим. Отворачиваю лицо в попытках скрыть намокшие глаза.
– Проблемы? – слышу снисхождение в голосе.
– Ты и так знаешь.
– Это не моё грязное белье.
Трет лоб и хмурится. Если бы черти существовали, то выглядели бы примерно так: смуглая кожа, зализанные назад темные волосы до плеч, фактурные брови и это едкое сожаление в глубоко посаженных карих глазах. Мол, я-то в своем познании преисполнился, а вы, людишки, все суетитесь, да?
– Есть два с половиной рубля?
Не понимаю, о чем он.
Вздыхает:
– Ладно, могу помочь, если угостишь пивом.
До меня доходит, что он предлагает свою консультацию. Платон – практикующий психоаналитик. «Кто не согласен с Фрейдом, плохо его читал» – так он, кажется, говорит. Забавно, жизнь как бы намекает, что без кудесников ментального ремесла, причем в определенном количестве, я не справлюсь. Давай возьмись за мой невроз, Люцифер!
Ну, разве не прелесть? Я скажу: «Что делать? Люблю его!», а он ответит: «Все хуйня, девочка». И я попробую поверить. Если тебе разбили сердце, проще убедить себя, что его и не было вовсе. Мы едва знакомы, но, думается, Платон – лучший человек для этих целей.
Продолжаю обороняться:
– Я подумаю.
– На открытый жест не отвечают «я подумаю».
– Извини, – ёжусь.
– Предложение актуально только сегодня до конца дня.
Качаю головой, параллельно пытаясь не дать волю слезам.
В школу заходит Александр. Наконец-то уходим в класс. Ах да, я не сказала… Спустя столько времени я вновь в школе рока лишь с целью отработать свой последний бесплатный урок. Родион Семеныч, еще когда я заносила ключи, великодушно напомнил: несмотря на сгоревшие сроки абонемента, я имею такую возможность. Благотворительность – его второе имя. Первое – Родион Семеныч.
– Выглядишь не очень веселой, – между делом заключает Александр.
– Мне жаль, что я пропала на такой большой срок.
– Я все понимаю, Варь, – печально улыбается. – Когда вступаешь в новые отношения, они захватывают тебя с головой. Выше нос и давай вспомним, что мы успели изучить…
На какой-то момент я даже смогла отвлечься. Установка, только я и «бум-бац». Но стоит Александру начать объяснять теорию, улетаю. Голос внутри, не мой, чей-то чужой, перебивая сам себя, повторяет как ненормальный: «Тебе нужен Платон, напиши ему».
Зуб даю, он был уверен, что я объявлюсь.
