Как теперь понимаю, я стала рано ездить туда одна, лет в двенадцать: на метро до “Белорусской”, полтора часа электричкой до “Дорохово”, куда к определенному поезду приезжал автобус из Дома творчества. Режим в “Малеевке” был строгий: детей не пускали. Но меня знали, родители жили там подолгу, поэтому я даже вместе с ними ходила в столовую. Ресторанов я тогда не видывала, поэтому мне вся еда казалась ужасно вкусной, не говоря о том, что ее приносили и уносили официантки. Я обожала неспешные прогулки по дорожкам с разными людьми и умными разговорами после обеда или ужина, когда загорались белые шары-фонари с надписью черным: “Тише! Шум мешает работать!”, вечерние посиделки у кого-то в комнате. Когда там жили и дед Леонид Евгеньевич с женой Верой Николаевной, было еще интереснее. В “Малеевку” обычно ехали “на два срока”, то есть на 48 дней. Заказывалось такси-универсал, которое буквально набивали вещами. Вера Николаевна, например, всегда привозила с собой этажерку-вертушку для книг, дед – принадлежности для рисования. Были любимые комнаты. Родители добивались 37-й, две смежные клетушки (отец рано вставал работать, а маму нельзя было тревожить до завтрака, который, кстати, отец часто приносил ей в комнату, что было предметом завистливых сплетен других писательских жен). На обед и особенно ужин полагалось, как в лучших домах, наряжаться. Если 37-я была занята, брали так называемую первую гостиную – самую большую комнату в торце коридора (ее, кстати, любил и дед, потому что она была очень светлая, хотя они чаще всего жили в 14-й, прямо за зимним садом. Уцелели не все мои портреты, которые он рисовал там. Особенно одного жалко, в мои лет восемнадцать, – в три четверти углем). Комнаты эти были по нынешним понятиям нищенские – только раковина, удобства общие в конце коридора. Если добавить естественное отсутствие в природе мобильников, для связи был один телефон-автомат в вестибюле, к которому (когда работал) всегда была очередь, слышно бывало плохо, приходилось чуть ли не кричать, в кабинке душно – дверь приоткрыта, а то и распахнута, так что все разговоры были общедоступны. Главное развлечение – еженедельные поездки на автобусике в Новую Рузу, где в сельмаге вдруг могло возникнуть что-то дефицитное даже по московским понятиям. Был биллиардный стол. И кино по вечерам. За круглыми железными коробками с кинопленкой ездили в Верею и брали на целый месяц. Помню, как родители сопровождали киномеханика, чтобы выбрать фильмы из весьма странного списка (например, именно там я впервые увидела “Земляничную поляну”).
Был там замечательный врач-лагерник Захар Ильич, диетсестра Елизавета Ивановна, официантки (которых – забытое слово – именовали подавальщицами), уборщицы, извинявшиеся, что “Би-би-си ваше со стола на тумбочку переставила – пыль вытирала”. Это была реальная большая семья, где все всё друг о друге знали, что при житье под одной крышей, с общим туалетом и общим телефоном было неизбежно.
Я никогда не была в “Малеевке” в зимние каникулы, когда разрешали брать с собой детей и – по чудесному определению легендарной местной библиотекарши Люси – “Малеевка превращалась в Бармалеевку”. Я вообще что в детстве, а особенно в юности сторонилась “аэропортовских”, то есть писательских детей, на чьих путевках писали “сыпис” или “допис” (как сокращали жен или, того хлеще, мужей дочерей писателей – умолчу). Гордыня, снобизм – не знаю. Как теперь понимаю, многих дружб лишилась.
В последний раз я была в “Малеевке” с мамой, через год после смерти отца, в 1992-м. К этому времени дом перестроили, номера теперь были двухкомнатные со своим санузлом и новой мебелью. Но что-то уже неуловимо менялось.
И изменилось.
Как написал о “Малеевке” Александр Городницкий:
Несколько лет назад одна из моих студенток хотела писать дипломную работу о домах творчества, поехала в “Малеевку” и не сумела попасть за высокий забор… Там теперь отель.
Деревянная дача в Голицыно (знаю, знаю, что по правилам положено склонять, но не могу) когда-то принадлежала известному московскому антрепренеру и драматургу Федору Коршу. С начала тридцатых годов она стала “писательской”. Но осталась именно дачей даже к концу семидесятых, когда мы провели там счастливый месяц. Я была уже глубоко беременна, далеко от Москвы уезжать не хотелось, но хотелось покоя. И я его получила в полной мере.
На двух этажах поместилось всего с десяток комнат, крошечных, не помню, была ли в каждой хотя бы раковина.
