Замечаю, как по её толстой щеке скатывается крупная слеза. Анжела прикрывает глаза, а потом вдруг резко вскакивает и начинает метаться по комнате. Глаза бешеные, губы злобно подрагивают, и рот изрыгает яростно:
Потом вдруг поворачивается ко мне и орет:
– всхлипывает и снова падает на диван. Смотрит в потолок, а глаза бешено вращаются в глазницах. У страшных людей и горе страшное.
Я встаю с кресла и тихонько ухожу. Я не знаю, чем ей помочь…
Осенью мы вернулись в Москву, у Ксюши начинались занятия в институте. Месяц пожили в квартире отца, а потом мне выплатили страховку, и мы купили собственное жилье.
Всё постепенно налаживалось. Репортеры, наконец, забыли обо мне и занялись другими сплетнями.
Я закончил записывать свой второй альбом, «Сны о лете». Первым был альбом «Ураганы души», музыку для которого я сочинял в июне. Я не любил его переслушивать, слишком уж тяжелые воспоминания с ним связаны. Но он был и вроде даже был неплох.
Я стал как-то иначе реагировать на звуки. Как будто потеря голоса обострила мой музыкальный слух. Я подолгу вслушивался в шелест листьев, журчание воды, трепетание высохшего белья на ветру, свист чайника на плите. Записывал их на свой диктофон, переносил на компьютер и пробовал добавлять к ним звучание разных музыкальных инструментов. А когда получалось что-то стоящее, звал Ксюшу. Она слушала, и её сияющие глаза были лучше любых похвал.
У Ксюши в этом семестре был курс по пиару, и в качестве практики она занялась продвижением моей музыки. У нее неплохо получалось, и мои мелодии стали продаваться.
Кстати, я поменял паспорт. Взял фамилию отца и правильное отчество. И автором моей музыки был именно Егор Невзоров. Я не хотел иметь ничего общего с прежней жизнью. Теперь я был просто никому не известным музыкантом, который пишет красивые мелодии. И мне больше не нужны были сотни фанаток. Нужна была только одна – самая любимая.
Кстати, те трупы у нашего подъезда полиция списала на бандитские разборки, и никак не связывала меня с ними. Спасибо отцу. Он же сказал, что это были люди Кокорина, и я понял, наконец, кто была та маньячка.
А вот тех, кто напал на меня у клуба, так и не нашли. И полиция закрыла дело за отсутствием улик. Но меня это не волновало. Я пережил тот ужас и шел дальше.
Про Анжелу мы больше никогда не слышали, будто она вдруг исчезла с лица земли. В газетах еще летом писали, что Эдуард Кокорин отошел от дел и передал все свои заправки и торговые центры своему несостоявшемуся зятю, Ашоту Нургалиеву. Но нас всё это не интересовало.
Мы с Ксюшей были абсолютно поглощены друг другом. Она сразу после занятий бежала домой и бросалась в мои объятия, будто не видела сотню лет и безумно соскучилась. Мы вместе готовили еду, гуляли в парке, играли с кроликом Рыжиком. И даже работали рядышком, сидя за одним столом, постоянно касаясь друг друга и посылая в воздух сотни нежных улыбок и сладких поцелуев.
Наши отцы будто старались восполнить все те годы, что мы не знали друг о друге, и постоянно крутились где-то рядом, проводили с нами много времени и помогали во всем. Иногда это немного напрягало, но я всё понимал. Мы все вчетвером, наконец, обрели любящую семью, и каждый из нас ценил это.
