Илие требовалась ещё неделя, чтобы закончить продажу и погрузку зерна. Особняк для него в Ахет-Атоне был уже отстроен, часть слуг отправилась туда, чтобы его обживать и приводить комнаты в порядок. Азылыку было жаль покидать жаркие Фивы. Ему нравился этот город. Шумный, разноязыкий, тесный из-за множества храмов, но обжитой и приютный. Хаттусу кассит никогда не любил и с радостью отправлялся в поход с вождём. А Фивы ему понравились сразу же, едва он въехал с караваном в город. Какой-то старик, увидев его измождённое лицо, не говоря ни слова, протянул пол-лепёшки. Воздух египетской столицы был пропитан хлебом и пряностями, которыми торговали на каждой улочке. И каждый уголок на площади, у храма, на берегу или на базаре был кем-то приручён, обласкан: нищим ли, паломником или мелким торговцем, рыбаком. Никто не ругался, никого не прогонял, все прикладывали руку к сердцу, кланялись, благодарили, уступали, ибо власти строго следили за возмутителями порядка. Азылыку казалось, точнее, он предчувствовал, ведал, что в Ахет-Атоне будет всё помпезнее и холоднее. К тому изгибу Нила, где ныне заложили новую столицу, очень близко подходила пустыня, и ветра приносили оттуда не только полдневный жар, ночной холод, но и песок, который за год может её засыпать. Новый фараон об этой опасности пока не подозревал. Он приехал, ткнул пальцем и повелительно сказал: здесь. Его отец посоветовался бы с мудрецами, призвал бы в помощь советников и оракулов. Впрочем, нынешнее окружение молодого фараона не слишком умное. Льстецов больше, чем провидцев.
— Сейбу... — облизнув сухие губы, вздохнул Азылык, и темнокожий слуга, стоявший неподвижно, как статуя фараона, тотчас встрепенулся, что-то невразумительное промычал в ответ, но принёс кувшин вина и наполнил пустую чашу хозяина.
Азылык пил красное вино вовсе не потому, что пристрастился к нему, как считал Илия. Оно пополняло старую кровь, заставляло её бежать быстрее и притормаживало старость, которая уже властвовала над телом. Вот и сейчас терпкое вино немного взбодрило кассита. В последние месяцы он стал совсем мало спать, понимая, что это преддверие ухода. Когда сон совсем покинет его, то после тридцати суток бодрствования оракул заснёт навсегда. А теперь он спит лишь по три с половиной часа, и каждый месяц его сон сокращается на какое-то мгновение. Возможно, осознание скорого ухода и заставляло его каждый вечер смотреть на закат: солнце уходило, погружаясь в воды Нила, и день умирал, уступая место ночи. Так случится и с ним.
Он многое передумал за это время, и ему было совсем не скучно с собой: он вспоминал родные места, в которых хотел бы очутиться, и мысленно переносился туда, размышлял о Суппилулиуме, чья злая природа — а ему удалось её хорошо распознать — оказалась очень хрупкой и уязвимой. Оракул мог бы её сломать, навсегда приковать его к жёсткой постели, но вдруг пожалел правителя, понимая, что исправить её нельзя. Кассит не бог, он не может распоряжаться чужой жизнью, и на последнем посмертном суде не хочет отвечать даже за Суппилулиуму.
— Азылык...
Озри вторгся в его сознание без всякого предупреждения, не испросив предварительного разрешения и согласия, за что обычно наказывали, и очень больно.
— Извини, но у меня совсем мало сил, а разговор неотложный. Суппилулиума просит тебя вернуться, обещает золотые горы, словом, всё, что ты захочешь...
— Он собирается в поход?
— Да.
— Куда?
— Говорит, что в Сирию.
Азылык тотчас всё понял: старая мечта разграбить богатый Египет снова овладела вождём хеттов, а воевать вслепую против сильной державы он не решается. Лебединая песня варвара. Кассит вздохнул и нахмурился.
— Что мне сказать правителю?
— А что означают «золотые горы»? — спросил Азылык, и у Озри дрогнуло сердце: у кассита проснулось тщеславие.
— Долю захваченных богатств, дом рядом с дворцом, славу, он готов даже воздвигнуть твою статую на площади, и всё, что ты сам пожелаешь, — старый оракул не мог врать, честно передав условия правителя. — Но ты его нрав знаешь, — добавил он от себя, что тоже было правдой, хотя последней репликой он перечёркивал все предыдущие.
— Да уж, — невольный вздох вырвался у кассита, и он замолчал.
Озри не торопил чародея, проявляя уважение к его дару, но по вырвавшемуся вздоху стало понятно, что старая рана так и не зажила, Азылык не простил Суппилулиуме прежнего вероломства, ибо до этого половина успеха в боевых победах властителя Хатти принадлежала ему, его точным подсказкам. Дикий варвар же не оценил этого, послал своего оруженосца убить оракула, а такое не прощается.
— Скажи царю, что я уже стар, ленив и болен и почти не выхожу из дома, а потому не могу принять его предложение. Ты ведь сам этого хотел? — усмехнулся Азылык.
