Понадобилось полчаса, чтобы затушить пожар в «Двойной ставке», а хаос затих, превратившись в жутковатую тишину. Когда солнце закатилось с покрытого дымом неба, Хило собрал людей, Шаэ села на заднее сиденье машины и поехала обратно в резиденцию Коулов. К этому времени она видела все вокруг в какой-то пелене, как в сюрреалистическом арт-хаусном фильме о мести и жестокости.
Гонт Аш принял телефонный звонок молча, но все, кто имел хоть малейшее Чутье, отпрянули. Сначала Гонт похолодел от потрясения. Потом его шея побагровела от ярости.
Двадцать два члена Горного клана погибли в неожиданной атаке – все Пальцы и Кулаки, защищающие три игорных дома на шоссе Бедняка, не смогли справиться с убийцами из Равнинного клана. Пара неразумных Фонарщиков, выстреливших в нападавших, находились в больнице. И каждый квадратный сантиметр Трущобы теперь был под контролем Равнинных. Такой войны между кланами Жанлун еще не видел.
Гонт повесил трубку. Несколько секунд он сохранял неподвижность. Потом оторвал телефонный аппарат от стены и швырнул в зал с такой силой, что тот врезался в дальнюю стену. Его бойцы застыли, потрясенные нехарактерной для Штыря вспышкой.
– Коул Лан мертв, – объявил Гонт. – Его семья
Проснувшись посреди ночи, Шаэ не сразу сообразила, что происходит. Она лежала в своей старой спальне. В последний раз она заходила в эту комнату, только чтобы собрать вещи. Когда она открыла глаза, луна тускло освещала кучу окровавленной одежды и оружие на полу рядом со старым глобусом и стопкой романов в бумажных обложках. Шаэ поняла, что лежит под одеялом в одном нижнем белье – и нефрите.
И тогда она все вспомнила. Смерть Лана, как она надела нефрит и оружие, как поехала вместе с Хило устроить кровавую месть на шоссе Бедняка. Глубоко внутри взбухло напряжение, расширившись, как мячик внутри коробки, пока из груди не вырвалось рыдание. Она свернулась калачиком, прижав к лицу подушку, и рыдала, долго и тяжко, пока не выплакала все слезы и силы. Потом она просто лежала и сбивчиво дышала, потрясенно принимая новую и кошмарную реальность.
В нее вселился демон. Это единственное объяснение – а может, просто отговорка. Вчера в ней взорвалась плотина, которая держалась на волоске, но вместо того, чтобы негодовать, она с радостью приняла саморазрушение, наслаждалась им, сладкой властью нефрита и безумием кровавой мести.
Но теперь, с холодной ясностью оценивая последствия, Шаэ просто онемела. Вчера вечером она совершила необратимый поступок, и трусливый, и смелый одновременно. Наверное, эту смесь печали, странной эйфории и спокойного принятия чувствуешь в момент прыжка с высокого моста. После такого решения судьбу уже не изменишь, остается лишь принять этот выбор вместе с его неизбежными последствиями. Но эта мысль ее успокоила, и постепенно тело расслабилось.
Чутье сообщило, что не только она уже проснулась. Но немыслимым казалось не то, что она снова может различать нефритовые ауры, как различают цвета, а то, что больше никогда не почувствует прохладную и густую текстуру ауры Лана. И все же это было так – столь же непреложная и непростительная истина, как сила тяжести падающего тела.
Шаэ встала с постели и включила лампу. Она нашла в шкафу старую футболку и спортивные штаны – одежду, которую она не удосужилась забрать. Шаэ медленно оделась. Тело и разум болели. Регулярные тренировки – это все же не то же самое, что носить нефрит и драться. На теле обнаружились синяки и порезы, которые Шаэ не заметила вчера ночью, и она подозревала, что пройдет не меньше недели, прежде чем она сможет без боли воспользоваться какой-либо из нефритовых способностей. В зеркале над туалетным столиком она увидела, что выглядит побитой и измотанной, скорее как жертва домашнего насилия, чем Зеленая Кость и воин, не считая нефрита на запястьях, в ушах и на шее.
Шаэ покинула комнату и прошла по неосвещенному коридору к единственной горящей лампе внизу. Снаружи еще было темно. В призрачно тихом доме слышалось только тиканье часов и звяканье ложки о фарфор. Звуки казались оглушительными. Шаэ спустилась по лестнице и вошла на кухню. Хило в одиночестве сидел за столом и ел горячую кашу. После вчерашнего он так и не переоделся. Его сабля в ножнах стояла у другого стула, а окровавленный нож лежал на гранитной кухонной стойке. Он не побрился и, судя по его виду, не спал, но завтракал так безмятежно, будто ничего не случилось.
Шаэ молча села рядом.
– Если хочешь, на плите стоит кастрюля, – произнес он через некоторое время. – Кьянла приготовила еще вчера, но никто не ел. Вполне еще годится, только воды надо добавить.
– Где все?
Звучало так, будто Шаэ спросила: «Где дедушка?»
Хило ткнул ложкой в потолок.
– У себя в комнате. Наверное, до сих пор под снотворным. Вчера после нашего ухода Кьянла вызвала врача. Похоже, он дал старику что-то сильнодействующее, чтобы успокоить.
