— Я вижу, вы все-таки хотите прочесть мне популярную лекцию о моих обязанностях.
— Вы в ней нуждаетесь!
— Могу принять вашего парнишку только в строительную бригаду.
— Он мечтает стать шофером… Если бы учеником шофера… Или хотя бы учеником слесаря в гараж.
— Не нужны. Есть курсы шоферов. Пусть учится без отрыва от производства. Сколько ему лет?
— Шестнадцать.
— Ну, вот… Сокращенный рабочий день. «Штатные единицы». Да, мне нужны штатные единицы, соответствующие тому месту, которое они занимают, а не мальчишки. Пусть завтра приходит с паспортом. А на шоферов принимают с восемнадцати.
— У него нет паспорта. Ему исполнится шестнадцать через три месяца.
— Так что же вы мне тут голову морочите?! Пусть приходит через три месяца.
— Его нельзя оставлять на улице, поймите! Его немедленно нужно в коллектив, к рабочим людям. Без коллектива мне не удержать его.
— Ничего не могу сделать. Несовершеннолетнего не приму.
От Горбова я пошла к директору завода. Директор слушал меня любезно и внимательно, но принять на работу Рагозина отказался.
— Три месяца — невелик срок. Не понимаю, чего вы беспокоитесь?
Директор нетерпеливо постукивает пальцами по стеклу. Его ждут другие дела. Каждый выполняет свой долг. Директор борется за план, Горбов — обеспечивает завод наилучшими кадрами. Все так. Но если на ваших глазах тонет человек, неужели вы не кинетесь ему на помощь? А тут то же самое. Парнишка тонет. Нравственно тонет.
Мои рассуждения не убеждают директора. Возвращаюсь с завода ни с чем.
«Несовершеннолетние должны учиться, а не работать». Это директор мне объяснил. Верно. Разумно. Но что делать с такими, как Николай? Если не получилось у парня со школой? Бесполезно пытаться вернуть его в школу, шестнадцатилетнего — в пятый класс. И Борис Таранин не учится. Пускай таких ребят немного, но они есть. Можно ли закрывать глаза на это?
Скверно, что не удалось устроить Колю. Три месяца — небольшой срок, когда все идет нормально. А с такими, как Рагозин, каждый час может случиться беда. Правда, он теперь стал взрослее, разумнее. Постараюсь убедить его, чтобы покончил знакомство с Зубаревым. Немедленно и навсегда. Наверное, он уже ждет меня. Вот сейчас и поговорим.
Но Рагозина в детской комнате нет.
— Варвара Ивановна, Коля не приходил? — спрашиваю я уборщицу.
— Не было. Полковник звонил, велел вам зайти.
Полковник широкими шагами ходил по кабинету и неторопливо рассказывал:
— Зубарев с ребятами собирался ограбить магазин. Есть тут на одной станции. Сначала не сознавался, но улики выдали. В чемодане — мешки, фомки, напильники, связки ключей, бутылка с кислотой. Но главное не в этом. Тут мы просто предотвратили преступление. А случайно открылось другое.
Полковник сел, закурил.
— И ребята замешаны в том, другом?
— Нет. То он совершил со взрослыми. В Арсентьеве ограбили магазин. Сторожа связали. Пальто взяли, костюмы, часы. Дело было год назад, но до сих пор не удавалось раскрыть. Грабители потеряли на месте преступления ключ от заводской рабочей тумбочки. Попытались искать по этому следу, но таких ключей слишком много. А вчера Зубарев наклонился закрыть чемодан и выронил ключ. Такой же, но самодельный. Сознался.
— А сообщники?
— Назвал и сообщников. Те попались раньше, на другом деле. Ну, как? Расстроилась? Или рада?
— И то, и другое, — ответила я. — Обидно за человека. Парень молодой, мог бы работать, жить честно.
— Мог, да не захотел.
— Да. И ребятам не давал покою. Уверена, если бы не он, Борис и Коля давно бы выправились.
— Ну вот…
— Я много думала об этом, Василий Петрович. Почему подростки идут на преступления? Сами? Нет, всегда почти их толкают такие, как Зубарев. Надо оградить ребят от таких типов. Разрешают им вернуться в родной город. Хорошо, пусть. Но если он не оправдал доверия, если он пьет, безобразничает, сбивает с пути мальчишек… Тогда, я считаю, надо их высылать. На какую-то изолированную от ребят территорию, под надзор. В тундру, в тайгу, еще куда-то. Пусть живут там и работают. А то мы к ним гуманность проявляем, а они ребят калечат. Не понимаю я такой гуманности.
— Может быть, в этом есть логика. Но я могу назвать еще одну причину: безразличное отношение коллектива к такому человеку. А иногда не только безразличное, но даже враждебное.
— Зубарев за два года пять раз менял место работы. А чаще всего вообще не работал.
— Это так.
— Помогать надо тому, кто хочет стать честным человеком. А кто не хочет… Я многое могу простить мальчишкам, но взрослый человек должен отвечать за себя. Разве не так?
— Так, — улыбнулся полковник. — Мы с тобой целую дискуссию развели. А у меня, между прочим, к тебе еще одно дело, и довольно неприятное.
— Что такое?
Полковник выдвинул ящик письменного стола и достал несколько листочков школьной тетради, исписанных малограмотным почерком.
— На, почитай.