15 сентября 1946 года человечество изменилось навсегда в ту минуту, когда на свободу вырвался грозный генетический вирус, созданный учеными с далекой планеты Такис, задумавшими сделать из Земли гигантский испытательный полигон. С тех пор минуло сорок лет. Близилась годовщина печального дня, который вошел в земную историю под названием День Дикой карты. Но никто не знал, что именно эту дату человек, обретший благодаря вирусу ошеломляющее могущество, избрал для осуществления своих чудовищных планов. Никто не догадывался, что эта дата навсегда останется в истории человечества как самый кровавый день.
Автор снимает шляпу перед редакторами — без их помощи ему пришлось бы туго.
Посвящается Бену Бове, Теду Уайту, Адели Леоне, Дэвиду Дж. Хартвеллу, Эллен Датлоу, Эн Патти, Бетси Митчелл, Джиму Френкелю, Эллен Коуч и, разумеется, Шоне и Лу, которые с первого взгляда распознали настоящее мастерство. Памяти Лэрри Херндона и Техасского трио.
В Новом Орлеане и Рио проводятся самые знаменитые карнавалы, в списке праздников имеются также фиесты, фестивали и дни основателей — целые сотни. Ирландцы отмечают день Святого Патрика, итальянцы — день Колумба,[1] а вся страна — 4 июля, День независимости. В истории полно примеров шествий ряженых, маскарадов, оргий, крестных ходов и патриотических феерий.
В Дне дикой карты есть понемногу от всего этого и еще кое-что.
15 сентября 1946 года в холодных небесах над Манхэттеном погиб Джетбой, и в мире разразилась эпидемия такисианского ксеновируса, в просторечии именуемого дикой картой. Нельзя сказать точно, когда этот день начали отмечать, но к концу шестидесятых те, на ком дикая карта оставила свою печать и кто дожил, чтобы рассказать об этом — джокеры и тузы Нью-Йорка, — стали считать эту дату своей.
15 сентября стало Днем дикой карты. Днем торжеств и слез, скорби и радости, днем поминовения мертвых и чествования живых. Днем фейерверков, уличных гуляний и шествий, балов-маскарадов, политических собраний и памятных приемов, днем пьянства, безудержной любви и драк в переулках. С каждым годом увеличивались размах празднеств и накал страстей; бары, рестораны и больницы уже не справлялись с наплывом клиентов; наконец СМИ и вездесущие туристы тоже оказались вовлечены в эту круговерть.
Раз в год никем не объявленный и не отмеченный ни в одном календаре День дикой карты, словно пожар, охватывал Джокертаун и весь Нью-Йорк, и на улицах воцарялся настоящий карнавал хаоса.
15 сентября 1986 года отмечали сороковую годовщину.
Было темно, насколько вообще может быть темно на Пятой авеню, и так же тихо.
Дженнифер Малой окинула взглядом фонари, неиссякаемый поток машин и досадливо поджала губы. Огни и суета раздражали ее, но тут уж ничего не поделаешь — перекресток Пятой авеню и 73-й улицы никогда не спит. Она уже несколько дней подряд приходила сюда в это время и заставала одну и ту же картину, так что ожидать иного не имело смысла.
Глубоко засунув руки в карманы длинного пальто, Дженнифер прошла мимо пятиэтажного дома из серого кирпича, юркнула в переулок, примыкавший к нему, и, сделав несколько шагов, оказалась за мусорными бачками, перегораживавшими тротуар. Здесь царили темнота и безмолвие.
Хотя она проделывала это далеко не в первый раз, ощущение приключения до сих пор не померкло: сердце забилось быстрее, дыхание участилось. Девушка натянула похожую на капюшон маску, которая скрыла точеные черты лица и копну белокурых волос, стянутых в узел на затылке, затем сняла пальто, аккуратно свернула его и уложила на землю у бачка. Под пальто на ней оказалось только крошечное бикини и кроссовки. Тело у нее было худощавое и мускулистое, небольшая грудь, узкие бедра и длинные стройные ноги. Дженнифер наклонилась, расшнуровала кроссовки, сняла их и поставила рядом с пальто. Потом почти любовно погладила серую кирпичную кладку, улыбнулась и шагнула прямо сквозь стену.
Пила с визгом вгрызалась в сырую древесину, от пронзительного звука у Джека свело зубы. Слишком знакомый мальчишка пытался скрыться в глубине кипарисовых зарослей.
— Да тут он, тут, куда ему деться!
Это дядюшка Жак! В Ателье-Париш его звали Гаденыш Джейк — за глаза, разумеется.
Мальчик закусил губы, чтобы не вскрикнуть. Он стискивал зубы сильнее и сильнее, пока не ощутил во рту привкус крови — чтобы удержаться от превращения. Иногда это помогало. Иногда…
И снова стальные зубья с визгом впились в сырой кипарис. Мальчик пригнулся почти к самой земле; бурая солоноватая вода колыхалась у самых губ, заливалась в ноздри.
— Я ж говорил! Вот он, крокодилий корм, здесь. Держите его!
Послышались другие голоса. Лезвие пилы снова взвизгнуло.
Джек Робичо забился в темноте — одна рука запуталась во влажной от пота простыне, другая потянулась к телефону. Он задел лампу от Тиффани, чертыхнулся, умудрился каким-то образом поймать ее за основание, сделанное в виде стеблей с листьями, приткнул лампу обратно на тумбочку, потом нащупал прохладный пластмассовый корпус телефона. Трубку он поднял в разгар четвертой трели.
И снова чертыхнулся. Кто еще мог разузнать этот номер? Джек давал его Вонищенке, но она сейчас в соседней комнате. Однако не успел он поднести трубку к уху, как понял, кто звонит.
