Во-первых, надо открыть глаза и признать, что и ты, возможно, пусть и следуешь всем канонам добра и всем негласным правилам и даже не осуждаешь других или осуждаешь, смотря на каком ты уровне развития, и делаешь это самое благое дело. Ведь не стать слепцом, уверенным в собственной безнаказанности, безграничной правоте, абсолютной не греховности, сложно. Порой бывает уже даже невозможно, а потом становится слишком поздно. Спасение лишь в одном: понимании, что рост всегда идет. Можно меняться лишь вверх. Скатившись даже до самого низа, опять ведь начинаешь карабкаться на вершину. В этом-то и вся благодать. Так что и заядлый грешник, и деградированный святой, всё равно будут ползти вверх. И, о Боже, дай им сил и веры. И, главное, отсутствия слепоты.
- Всегда страдаю от своей привычки контролировать все самому,- вдруг нарушил тишину Аделард.
По его взгляду было понятно, что сейчас он говорит не о менее наболевшем, чем его отношения с Аурель когда-то.
-Уж очень тяжело мне доверять другому. У всех на голове будто написано, что они дураки. И я не могу делегировать им полномочия. Потому так тяжело может быть приблизиться к несомненно прекрасному подходу - методу ящерицы, где все звенья одной цепи друг с другом никак не пересекаются. Исполнители низшего звена, исполнители среднего звена и так до главного. До заказчика, - мозга всей операции, головы ящерицы. Каждое звено не знает другое. Не знакомо с ними. И получается, что все звенья как хвост ящерицы. Да, вроде было близко к ящерице, но если отпало, ничего не знает о голове, и благодаря этому хвосту, даже если ящерица и была схвачена и даже болталась в твоих руках, теперь, держа в них один лишь этот гадкий хвост, тебе к голове все равно не подобраться. Исключено. Вот бы мне так. Но тогда я боюсь упустить что-то. Я должен сам, чтобы не было предателей, знать звенья, все до одного. Всей цепи. Выбирать их. Еще большая проблема: то, что они еще и сотрудничают один с одним. Может быть, это еще более роковая моя ошибка. Так, если все же хоть один предатель найдется, утонут все. Он сдаст всех.
Аделард замолчал. В этот момент Мартина вдруг вышла из оцепенения. Она привыкла, что Аделард обычно делится с ней самым сокровенным, и может, просит совета или хотя бы возможности выслушать его в тех вопросах, о которых он никогда бы не то, что не осмелился сказать другим, а и не стал бы говорить. Но Мартина с годами стала жестче и она немного не понимала его опасений. Она привыкла перекладывать ответственность за стратегические планы на него, никогда сама не задумывалась о таких вопросах, и поэтому его слова даже показались ей несколько нелепыми.
- Не бойся, Аделард, - она встала, подошла к нему и положила руку ему на плечо.- Ты же сам говорил, что то, чего ты боишься - бегущая строка на твоей голове, притягивающая именно это событие в твою жизнь. Так чего же ты программируешь себя на предателя? И не только себя, а всех нас,- спросила его Мартина, садясь к нему на колени и начиная гладить его уже поседевшие волосы.
- Не знаю, я что-то чувствую. Что-то накаляется вокруг, а я не могу понять, от чего это исходит.
Аделард с такой силой сжал ногу Мартины, что она даже скривилась от боли, но виду не подала.
- Больше всего не люблю бессилие. А сейчас я чувствую именно это,- просто таки взвыл далее Аделард.
- Не переживай, - перебила она его и заткнула ему рот страстным поцелуем.
Он потонул в ее чарах, и пусть и не забыл о мыслях, терзающих его, но немного от них отодвинулся. Он не собирался признаваться ей в истинных причинах своих страхов. Да что там ей. Он даже себе долгое время не мог в этом признаться.
Да если бы он чувствовал, что может возникнуть предатель, когда угодно, ему было бы уже все равно. На одни грабли два раза не наступают. Его уже предал Винсент. И даже когда он тогда потерял своего брата, семью которого просто вырезали, Аделард нисколько не чувствовал боли потери. Если бы предали любую другую группу диверсантов-конспираторов, да кого угодно из его приспешников, смотря каким бы делом они занимались, ему бы было так же плевать. Все равно он бы выкрутился.
Ни одному предателю не удалось бы потопить его. Да никто и рта бы не раскрыл. Да если бы и раскрыл, никто бы не поверил, что такой достопочтенный служитель благого дела как Аделард может быть замешан в каких-то аферах. Все бы сразу квалифицировали как клевету, и, за одно бы такое слово даже уже спалили этого еретика на костре или сразу еж вздёрнули на виселице. Или еще того проще, дабы не давать делу огласки просто скинули с камнем на шее в реку ну или на крайний случай, как последнее желание потерпевшего, чтобы избавить его от страданий попадания воды в легкие и мучения перед смертью, с перерезанным горлом.
Но сейчас все обстояло иначе. Аделард был связан по рукам и ногам. Единственным, чего он желал сейчас более всего, было: обезопасить Мартину. Он уже придумывал планы ее вывоза. Но она же, "упрямая стерва", не собиралась никуда уезжать. Сколько раз он предлагал ей упрятать ее. Да он и сам бы сбежал с ней.
