Из зеленоватых вод глубоко уходящего в сушу залива (именно такого цвета вода повсюду в Италии), обрамлённого горами, вылезает странный морской зверь, не то слон, не то морской лев, не то кит; на его мохнатую спину только что приземлился обутый в крылатые башмаки Персей в полном боевом облачении; рука его занесла меч, чтобы отсечь зеленовато-коричневую голову чудищу. Персею на помощь спешит по зеленоватому же воздуху не то позднего утра, не то раннего вечера в крылатых своих сапогах Гермес; бивни чудища нацелены на привязанную к прибрежному дереву простоволосую Андромеду в жертвенных белых одеждах; накидка распахнута, грудь Андромеды обнажена. Толпа собралась поглазеть на происходящее. Тут и просто досужие зрители, и женщины с музыкальными инструментами, пытающиеся увернуться от распространяемого чудищем смрада и наладить свою расстроенную музыку, и те, кто в ужасе бежит прочь с жуткого берега. Но никто, кроме Персея, не спешит на помощь Андромеде…
В ещё большей задумчивости Эспер отправился в гостиницу, где почти не спал и, не задерживаясь больше во Флоренции ни минуты, с первым светом решил ехать в Болонью.
Эта дорога была совсем не похожа на тосканскую — горные ручьи и мельницы, гостиницы и таверны (в одной из них Эспер и возница его жадно ели макароны с мясом и грибами), мир, где человек уже не обладал той властью, что на равнине. Минуя одну из гор, впрочем, находившуюся на отдаленье, кучер рассказал Эсперу о странном обычае горных жителей расстилать на большой церковный праздник на склонах этой горы белые ткани, на которые собираются стада муравьёв, и именно в этот день их запрещено трогать, ибо и букашке Божьей должно быть, где помолиться о печалях и малых грехах своих, а в народе гора так и называется — Муравьиной. Температура заметно упала. Нет, это была не альпийская стужа Бреннера, но достаточно холодно, хотя яркое солнце сияло в стылом воздухе.
Когда достигли самой высокой точки перевала и до Болоньи было ещё очень далеко, то Эспер услышал ровный шум, словно от множества водопадов. Но никаких горных рек вокруг дороги и даже на некотором отдалении не было. Правивший экипажем сказал Эсперу, что так звучит лес. Действительно, вокруг дороги по склонам и в низине был совсем не густой, как знакомые Эсперу тверские чащобы, а относительно редкий, весь пронизанный светом лес, росший здесь не одно столетие. Под дыханием вечно и ровно дующего через перевалы ветра он звучал как мощный инструмент, как прибой Океана: воздушного и водяного одновременно. «Так, вероятно, поёт Атлантика», — подумал Эспер, ни на каких морях, кроме Балтийского, не бывавший. Звук этот поднимался из низин и по склонам вверх, к дороге и толкал экипаж своим дыханием, как лёгкую лодку, — вперёд, к неизбежной цели путешествия. Ничего подобного Эспер никогда не встречал. «Ветер истории поёт, вероятно, так же», — подумал бы путешественник, склонный к более смелым обобщениям. Эспер не знал, что, проезжая той же дорогой и слыша на тех же самых вершинах этот же неумолкающий шум, удивлялись ему и приятель Байрона Шелли, ехавший по перевалу уже после заката, и князь Вяземский, приятель Пушкина, ехавший тут при свете солнца, — да-да, тот самый стихотворец и критик, о котором напомнил ему Меццофанти. Шум леса полнил сознание Эспера будто в предвестье чего-то немыслимо важного.
