После этого вступления следовали самые правила нового искусства. Разбирался вопрос, где лучше завязать знакомство. Конечно, там, где бывает стечение народа: в храмах, в театрах, на играх. Особенно удобно это в цирке, потому что там женщины сидят вместе с мужчинами. Все заняты ареною; никто на тебя не обратит внимания, а, между тем, множество народа заставляет тесниться.
Декламируя, Овидий увлекся. Он не замечал, как восхищение слушателей переходило в удивление, а удивление в негодование. (Они слишком привыкли к новой строгости Августа в вопросах нравственности, да и Овидий был такой поэт, что заслужил от современников прозвание adulter[3].)
Опьяненный музыкой строф, Овидий уже уклонился от темы и отдался импровизации, которая ему всегда так хорошо удавалась. Легкие пентаметры опережали тяжелый гекзаметр; стих низался на стих, и всё свободной волной катилось вперед. Звучали истины и парадоксы, сменялись лица, мелькали картины и сцены так быстро, что мысль отказывалась следовать за этим безумным полетом фантазии. Наконец, сам Овидий в изнеможении бросился на ложе и схватил чашу с вином.
Проперций все время посматривал на улыбающегося Макра и на рассерженного Мецената и не знал, что ему делать. На всякий случай он сложил губы в насмешливую улыбку, а, едва Овидий кончил, поднял руки для аплодисментов, но, остановленный строгим взглядом Вария, мог только произнести:
– Конечно, это прекрасные стихи, но…
– Но за такие стихи сослать бы вас в Британию, – прямо сказал Тукка.
– Это почему же? – спросил Овидий, улыбаясь и подымая чашу.
– Клянусь Юпитером, это слишком, – проговорил, наконец, Меценат. – Вот – они, молодые поэты! Вот кто развращает Рим, низвергает его с высоты добродетелей, а не империя, как смеют говорить!
– Это уже и не поэзия, – сказал Варий.
– Да почему же?
– Да разве это значит любить? – начал было Тукка, но Варий перебил его:
– В жизни есть высшие цели. Это вот вы, молодые поэты, не видите ничего иного. Вам все нужны разные Коринны да Лесбии! Вот что вы воспеваете.
– Ты слишком увлекаешься, – старался смягчить эти слова Гораций. – Что в жизни выше любви? За один волос своей милой я отдам все богатства земли!
– Эти поэты развращают юношество, – твердил Меценат.
– Но всему есть своя мера, – продолжал Гораций. – Веселись, отгоняй все заботы, но, как мудрец, умеренно и здраво.
– О, вы, здравомыслящие люди! – вскричал Овидий, на которого уже начинало действовать вино, – ползите свою жизнь черепахой, а я хочу сжечь ее молнией!
– Выбирайте достойный предмет для своих произведений, – горячился издали Тукка.
– Разве их мало? – поддерживал его Варий. – Великие предки, победы, боги.
– Не чувствую в себе сил состязаться с вашим творцом «Энеиды»!
– Нет, Овидий, ты не прав, – все примирял Гораций. – Я сам не стал бы писать героической поэмы. Предоставим это более сильным – Варию, Виргилию, но не будем умалять их заслуги.
Между тем, разговор уже разделился на две половины. Сабин усердно спорил с Барием и Туккою.
– Пиши, что есть, – твердил Сабин.
– Поэт есть прорицатель, – волновался Варий. – Он должен быть выше людей. Он должен обладать возвышенной душой.
– И главное чистой душой, – вмешался в этот спор Гораций. – Я старше вас, друзья мои, так поверьте мне в науке жизни. Человек с чистою душою чувствует себя всегда счастливым и везде безопасным…
– Как же! мы это уж слышали, – прервал Сабин. –
Любопытно было бы посмотреть такого волка, да, кроме того, мы помним другие твои стихотворения…
Овидий опять остановил его взглядом.
– Не забывайте стихов нашего учителя Катулла:
– Кто не знает, что ваш учитель был еще хуже вас, – проворчал Тукка.
– Я удивляюсь, как великий Август терпит все эти произведения, – угрожал Меценат.
– Зато наши произведения читают, а иные свитки лежат нетронутыми в библиотеках, – уже прямо грубо произнес Сабин.
– Да, вы успели развратить весь Рим, но погодите – дождетесь и вы возмездия.
Овидий пытался овладеть собой.
– Гораций сказал, что поэзия есть жизнь. Вот эту жизнь мы и даем вам.
– Подонки жизни, – сказал Варий.
– После того, что сделали наши великие друзья – Варий, Виргилий и Гораций, – разъяснял Тукка, – нельзя писать старые александрийские шуточки.
– Никто их заслуг не отымает, но они уже сделали свое дело.
