Но Анюта уже спрыгнула с кресла, выдвинула из-за комода тяжелый чемодан и, раскрыв его, стала перебирать лежавшие там бумаги. Стоя на коленях, низко наклонив русую головку, несмотря на свои одиннадцать лет, она казалась совсем маленькой.
– Смотри… не перепутай там.
– Что вы, дедушка! Я стихи достану?
– Ну хоть стихи… Синяя тетрадь с разводами; сестра-покойница переписывала.
– Знаю, дедушка, знаю.
Анюта уже достала объемистую тетрадь в синей обертке. Отдав ее деду, она так поместилась на ручке кресла, чтоб читать через плечо. Дед нерешительно перелистывал страницы.
– Да ведь ты все уж знаешь.
– Нет, что вы! да мне и еще раз…
– Ну разве что-нибудь попроще.
Старик поднес тетрадь ближе к глазам. Эта рукопись была собранием его стихов, которые так никогда и не были напечатаны. Еще вчера он с горечью в сотый раз повторил самому себе обещание никогда не прикасаться к ней, а сегодня опять не устоял перед искушением…
Анюта слушала, притаив дыхание. Старик сначала читал свои шутливые произведения, эпиграммы, басни. Потом незаметно перешел к своим любимейшим стихам, к тем, которые он писал еще юношей, почти шестьдесят лет назад, в годы Пушкина, Баратынского, Дельвига, Крылова…
Читая, он увлекался; его голова с седыми прядями волос гордо закинулась назад; сухие руки часто подымались для угловатого, но смелого и выразительного движения. Анюта слушала, притаив дыхание, хотя все, что читал дед, уже знала наизусть.
– Дедушка! это вы написали к бабушке?
Этот робкий вопрос прервал чтение. Старик повернулся и взглянул на личико своей юной слушательницы. Он тихо улыбнулся.
– Нет, Анюточка, это не к ней.
Анюте было уже стыдно за свой вопрос, она не знала, как загладить его.
– Ведь вы же любили бабушку?
Вместо ответа старик перевернул несколько листов.
– Не будем, Анюточка, говорить о старом… Да!., той уж нет… Но и этой нет… Ничего не осталось. Вот так и сижу я никому не нужный, сыновья кормят да попрекают. Без толку жизнь прожил. Говорила мне она частенько: чем бы бумагу изводить, ты в хозяйство заглянул бы; а то срам, не знаешь, твое это поле или чужое. А ведь кроткая была. Ах, боже мой господи! что за душа у нее была. Светлая, как свеча теплилась. Помилуй, господи, рабу твою… При ней все словно жизнь была, а теперь…
Дед говорил это, совсем забыв о своей слушательнице. Минуту подумав, он начал тихо, наизусть.
Тетрадь выпала из рук старика и бессильно раскрылась на полу; его голова опустилась на грудь, и челюсть как-то жалко повисла; глаза были бессмысленны. То был одряхлевший, разбитый старик.
Анюта охватила его руками, на ее глазах были слезы, она покрывала лицо деда поцелуями.
– Дедушка! милый! что вы! ну что ж, что вас забыли. Это ничего. Вы мне рассказывали вот про Кальдерона. Вас еще вспомнят. Вы пишете такие хорошие стихи.
Дед медленно улыбнулся, приходя в себя.
– Полно, Анюточка, разве мне это горько? Стихи все равно не умрут, хотя бы их и никто никогда не прочитал. Что написано, то навеки живо. Да и разве это такие хорошие стихи?
Он оживлялся, говоря.
– Вот у Пушкина, у Державина – вот это стихи. У Державина в кантате «Христос»:
Или это:
А! какие стихи! Мицкевич говорил, что «Христос» лучшее, что написано на славянских языках…
