Боже милостивый! Неужто я провел уже столько месяцев в этом диком краю, что утратил все былые навыки?Я, которому извергать стихотворные строки было не труднее, чем рыбе плавать, сегодня беспомощно бьюсь над каждым словом, как пьяница, который не в состоянии найти собственный гульфик даже двумя руками.
Говорю тебе, та зима выдалась очень долгой.
Безжалостная времени стрела
Свистит в полете: завтра, завтра, завтра.
А завтра ждет бестрепетно и мрачно,
Ощериваясь копьями несчастий,
Как дикие индейцы из засады.
Но меркнет все пред ярым страхом смерти,
Перед неведомой страной, откуда
Еще никто досель не возвращался,
И это вынуждает нас сносить
Земные беды, мелкие в сравненьи. {*}
{* Не ищите этого отрывка ни в одном из 19 русских переводов "Гамлета" - не найдете. В английском тексте использованы лишь три полные шекспировские строки - две из "Гамлета", одна из "Макбета". А в целом это, конечно лее, имитация Шекспира, как бы набросок, не вошедший в окончательный текст трагедии, притом набросок, намеренно приближенный к данному фантастическому сюжету.}
И вот однажды, когда снег уже начал таять, я заметил, что Угрожающий Копьем не занят обычной вечерней работой. Он просто-напросто сидел, уставившись на огонь, а его шкуры и листы коры лежали рядом, и он даже не глядел на них. Индюшачьих перьев и черной краски вообще не было видно.
- Что-то не так? - спросил я, и тут меня озарило. - Ты закончил свою пиесу?
Он испустил долгий вздох.
- Да, закончил. - И добавил на своем языке: - Ну и гулупес!
Он нередко повторял эту фразу, и я никогда не мог ее до конца понять. Нетрудно было догадаться, что ему не по себе. Я предложил:
- Расскажи мне...
Он отнекивался и все же в конце концов сдался. А по мере того, как развивал свой рассказ, распалялся и в самых ярких местах принимался скакать по хижине, внушая мне страх, что вот-вот обрушит жилище. Изредка он хватал то одну, то другую шкуру или кусок коры и воспроизводил подлинные слова, чтобы я уловил их звучание. Я-то думал, что изучил его язык довольно сносно, а тут понимал едва ли одно слово из десяти.
Но история сама по себе была мне понятна. Попадались места, для меня совершенно темные, но в целом она была лучшей из всех, какие он мне излагал. И я похвалил:
- Хорошая штука...
Он наклонил голову вбок по-птичьи.
- Ты честно?
- Дойу, - ответил я искренне.
Он опять вздохнул, собирая кипу своих пиишшу воедино.
- Все равно я глупец!
Я угадал по его глазам, что он вот-вот швырнет всю кипу в огонь, шагнул к нему, отобрал ее и повторил:
- Хорошая пиеса. Можешь гордиться.
- Чем? - Он пожал плечами. - Кто ее увидит? Жуки да черви? Ну, может, еще мыши...
Он улыбнулся мимолетной невеселой улыбкой. Я лихорадочно размышлял, как бы улучшить его настроение. Старшая дочка Девятизубого вошла в возраст и строила бледнолицему глазки, и я задал себе вопрос, не отправиться ли за ней для него. Потом я вновь взглянул на кипу, которую держал в руках, и меня вновь осенило.
- Друг мой, - обратился я к нему, - у меня возникла мысль. Почему бы нам не поставить твою пиесу прямо здесь?
А ныне одно безумие породило другое, личное помешательство вызвало к жизни целый сумасшедший дом; ибо я ввязался в предприятие, подобного которому мир не ведал. Тем не менее, коль затеял такую глупость, доведу ее до конца и не уклонюсь; может статься, она потешит этот народ, люди которого стали моими единственными друзьями. Пусть убедятся, что Уилл по отношению к ним исполнен доброй воли.
Вроде бы, когда я неожиданно для себя выступил со своим предложением, оно звучало просто. Однако сказать-то легко, сделать куда труднее. Прежде всего следовало поговорить с людьми.
Мы, анийвуийа, предпочитаем свободную, беззаботную жизнь. У наших вождей власти меньше, чем у ваших, и даже власть Матерей кланов отчасти ограничена. Законов у нас мало, они известны каждому, и все течет, как правило, без особых затруднений.
Но для того, что мы задумали, никаких правил не было и быть не могло ведь ничего подобного раньше не случалось. Кроме того, нам требовалась помощь многих людей. Так что разумнее было двигаться к цели осторожно, шаг за шагом, хотя вынужден признать: мне и в голову не приходило, что наше скромное предложение вызовет такой переполох. В конце концов пришлось обсудить его на очередном совете старейшин.
Разумеется, сильнее всех разволновался Выдра.
- Это колдовская выдумка бледнолицых! - орал он. - Вы что, хотите, чтобы наш народ стал слабосильным и беспомощным, как они?
- Если бы наши воины, - возразил Большой Нож, - научились стрелять так же метко, как Угрожающий Копьем, я бы не возражал.
Выдра замахал костлявыми руками и так рассвирепел, что его лицо сделалось белее, чем у бледнолицего.
- Тогда ответьте мне! Как это может быть, чтобы танец...
- Это не танец, - заявил я.
Обычно я сдерживаюсь и не перебиваю тех, кто старше меня годами, но если терпеливо ждать, пока Выдра не выговорится, можно досидеть до утра.
