Все происходило в ночь на воскресенье, и после четырех часов унижения Дуглас в конце концов сдался. Собравшись удалиться, он крикнул напоследок огромной взбушевавшейся толпе: «Уже воскресное утро, и я иду в церковь, а вы все идите в ад!» В подавленном состоянии он оставил трибуну оратора: Юный Гигант впервые в жизни потерпел поражение.
Следующим утром все газеты только о случившемся и писали. И в Спрингфилде одна полненькая брюнетка средних лет гордо листала газету, прочитав об этом с особым удовлетворением. Пятнадцать лет назад она мечтала стать миссис Дуглас, долгие годы наблюдала за его головокружительным взлетом и тем, как он стал одним из самых влиятельных политиков страны, пока ее муж терпел унизительные поражения один за другим. Все это оскорбило ее самолюбие, но теперь, по воле Небес, всемогущий Дуглас был наконец сброшен с олимпа. Он своими руками расколол свою собственную партию в своем родном штате, а на носу были выборы. Это был хороший шанс для Линкольна: шанс вернуть общественное доверие, которое он потерял в 1848-м, шанс реабилитироваться как политик и быть избранным в Сенат Соединенных Штатов, и Мэри отлично это понимала. Конечно, у Дугласа было еще четыре года до окончания срока в Сенате, но у одного из его соратников через пару месяцев были выборы. А был этим соратником самодовольный и дерзкий ирландец по имени Шильдс, с которым у госпожи Линкольн тоже были кое-какие старые счеты: еще в 1842-м в основном из-за ее оскорбительных писем Шильдс вызвал Линкольна на дуэль. Они должны были сражаться кавалерийскими саблями и, по договоренности секундантов, встретились на берегу Миссисипи, на песчаной местности. В последний момент, когда они уже готовились убить друг друга, вступились общие друзья и остановили кровопролитие. С тех пор Шильдс пошел вверх по политической лестнице, а Линкольн — вниз. Но теперь у Линкольна был козырь в рукаве, и он начал им пользоваться: отмена компромисса Миссури, как он сам говорил, пробудила его, больше он не мог оставаться в стороне и был полон решимости изо всех сил нанести ответный удар, а его личные убеждения только помогали этому. И Линкольн начал готовить большую речь: неделями ковырялся в библиотеке штата, консультировался с историками, сопоставлял факты, классифицировал и оттачивал мысли и изучал все известные дебаты, которые были в стенах Сената во время бурных обсуждений этого вопроса.
3 октября в Спрингфилде открылась ярмарка штата: тысячи фермеров хлынули в город, привозя с собой лошадей, коров, свиней, продукты, пшеницу и так далее. Домохозяйки привлекали посетителей разнообразными вареньями, пирожками, джемами и желе. Но все великолепие ярмарки просто меркло перед другим искушением: за несколько недель было объявлено, что Дуглас собирается выступить в день ее открытия, и лидеры всех политических партий штата поспешили туда, чтобы послушать его.
Речь Дугласа длилась более трех часов: пройдя по своим записям, он то защищался, то нападал, то объяснял. Сенатор яростно отвергал все слухи о том, что он якобы хотел узаконить рабство или запретить его где бы то ни было: «Дайте народу самому решать, что они хотят сделать с рабством, естественно, если жители Канзаса или Небраски в состоянии руководить сами собой, то они без проблем смогут управиться с несколькими ничтожными неграми!» — сказал он в конце своей речи.
Сидя перед трибуной, Линкольн внимательно слушал каждое слово, анализируя все его аргументы. И после речи сказал окружающим: «Завтра я повешу его шкуру над забором». Следующим же утром посыльные пронеслись по всему городу, оповестив жителей, что Линкольн собирается ответить Дугласу. Общественный интерес к этому вопросу был невероятно высок, и уже к двум часам дня все места в зале, где Линкольн должен был выступить, были заняты. Вскоре появился и сам Дуглас, как обычно, в безупречном наряде, и сел рядом с трибуной. К этому времени Мэри Линкольн была уже в зале. Рано утром она тщательно вычистила костюм мужа, приготовила новый воротник и с огромной осторожностью завязала его лучший галстук. Она хотела, чтобы его появление перед публикой было безупречным. Но, к ее несчастью, день был жарким, и, подумав, что в зале будет душно, Линкольн поднялся на трибуну без костюма, без жилета, без воротничка и, конечно же, без галстука. Его тощая длинная шея торчала из сорочки, которая, в свою очередь, просто валялась на его худых плечах. Он был непричесан, в грязной и неухоженной обуви, а несоразмерные для него брюки еле держались на одной подтяжке. С первого же взгляда на него Мэри Линкольн пришла в ярость, она наверняка заплакала бы от бессилия, если бы не аудитория.
