А язык-то у биографини, Господи!.. «Жене разрешили свидания». Да не жене, а ее мужу, заключенному. А жена могла бегать на разные свидания сколько угодно… «Он привел вторую жену». Не вторую, в России не многоженство, а — другую, новую… «Он потерял очень теплую(!) девушку». А какую нашел — горячую или холодную?.. «Сила поэтического чувства соответствует градусу (!) влюбленности»… «Градус отношений не изменился». 36,6?.. «События развивались бравурно»… «неравная борьба с навозом»… «Тургеневский край аукнулся цингой»… «Он боялся за мать со стороны бомб»… «маневры 48 армии между Рогачевым и Бобруйском». Не маневры, а маневрирование… «48 армия перешла госграницу и двинулась на запад». А до этого шла на восток?… «движение (!) армии по польской территории»… «он из пехоты угодил в окружение». Это другой род войск?., «праздник капитуляции Японии». Праздник победы над Японией!… «годы жгли напрокол»… «Он, как пьяный, набросился на полки с книгами»… Интересно, чего он нажрался… «Ему дали орден за взятие Рогачева». Как это ему удалось одному?.. «Он ранился осколком»… «к Солженицыну на дом (!) приходит Матушкин»… «у Солженицина рождается^’) сын Ермолай»… «рождается сын Игнат»… «рождается сын Степан»…»процедура(!) официального (?) въезда Солженицына в США». Что, салют был?.. «В его дом КГБ «внедрил» своих «помощников», чтобы заманить «Паука», как он значился у них, в сотканную вокруг него паутину». Мадам не понимает разницы между пауком и мухой: паук сам ткет паутину, чтобы поймать муху… «Они стояли у могилы покойной жены Чуковского». Если бы ей дали слово на похоронах Солженицына, Сараскина начала бы так: «Друзья, мы стоим у могилы покойного Пророка…» Неужели доктор никогда не слышала о могиле Пушкина, могиле Толстого? Да, Солженицын получил таких учеников и псаломщиков, каких заслуживает…
Тут такие шедевры, такие образцы творческой верности, что просто невозможно оторваться. Вот любуйтесь еще. Апостол пишет в «Архипелаге», что в далекие годы Гражданской войны в одесском зоопарке хищных зверей кормили живыми жирньши белогвардейцами, взятыми в плен. Слышал, говорит, почему не поверить? В другом месте рассказывает, что на Колыме, где он не был, бригаду заключенных, не выполнивших дневной план, загнали в сарай и живьем сожгли. Был такой слух, говорит, почему не поверить! Да хоть подумал бы, а кто на другой день план выполнять будет. А вот Сараскина — уже о времени сравнительно недавнем и не где-то на Колыме, а в столице: когда, говорит, жена Солженицына родила, то главного врача роддома сняли с работы и исключили из партии. При этом на парткомиссии в райкоме сказали: «Раз вы дали родить жене Солженицына, значит, вы дали родиться ребенку врага народа, будущему политическому врагу. Вы совершили сознательное контрреволюционное преступление. Вы коммунист, вам партия и правительство доверили такой пост, а вы вон что вытворяете». Известно, что главных врачей в роддомах назначают не партия и правительство, но этот факт меркнет перед ужасом нарисованной картины. Несчастному врачу ничего не оставалось, как эмигрировать. Но у Солженицына трое детей и все они родились в Москве. Можно себе представить, какова была судьба еще двух главврачей. Не удивлюсь, если в новом издании книги Сараскиной мы прочитаем, что одного из них отдали в Московский зоопарк на съедение крокодилу, а другого зажарили на кухне ресторана ЦДЛ.
Но все же есть в книге Сараскиной кое-что очень свежее, ранее неизвестное. Например, она первая установила, что Солженицын пошел на фронт не с каким-то мешком или рюкзаком, не с чемоданчиком или сундучком, как все мы, а с портфельчиком, да не крокодиловой ли кожи, и в том портфельчике — университетский диплом и книга Энгельса «Крестьянская война в Германии». Ну, кто из миллионов призванных в армию догадался бы прихватить диплом! А он догадался: может пригодиться, может помочь. А книга Энгельса? Да как же! Раз иду на войну, буду под бомбами читать, что писали классики марксизма о войне. И диплом с отличием в самом деле очень пригодился для прорыва из обоза, откуда можно было угодить в пехоту, прямо в артучилище. Позже он раздобыл еще раскладной столик и стульчик, чтобы удобно было в снарядных воронках писать повести да романы, и даже велосипед.
