Все возвращается в привычную колею, даже когда жизнь становится, казалось бы, совершенно невыносимой, и люди это понимают – о, они всегда все понимают, однако жизнь продолжается, а потому люди тут же находят извинения для собственного бездействия, ведь жить-то надо, ничего не поделаешь, так что приходится как-то к этой жизни прилаживаться. На площади у фонтана человек десять полицейских окружили какого-то бородача в потрепанной куртке-бомбере, размахивающего тупым кухонным ножом фирмы Wiltshire. Пока разворачивается эта трагическая сцена, кто-то делает заказ на бургер с курицей, поджаренной на решетке, а далеко в море двенадцать трупов неслышно соскальзывают в воду с палубы траулера. Но те десять полицейских пока ждут, не нападают, и какая-то женщина, ужасная в синем свете неонового фонаря, с покрытыми синяками белыми незагорелыми ногами и узловатыми от бесконечных инъекций венами, спрашивает: «Эй, не хотите немного развлечься? А если не хотите просто развлечься, то у меня и наркотики есть».
Но мужчины снова и снова проходят мимо нее, направляясь в Chairman’s Lounge, где их ждут совсем другие женщины, сформированные иным светом и иным цветом окрашенные – это красный цвет, цвет крови, пятна которой уже никогда никаким паром не выведешь ни с ковра в большой гостиной, все еще влажного после тщательной чистки, ни с барных табуретов; эта кровь окрашивает небеса, она течет в реках, она наполняет моря…
Они знают, хотя толком и не понимают этого, что отныне должны принадлежать какому-то иному миру – иному месту, иной идее, иному обществу, в общем, стать какими-то совсем другими; они чувствуют, хотя и не знают этого, что где-то совсем недалеко, на вечно вздымающейся глади моря, плавают трупы тех, кто к их обществу не принадлежит; тела этих людей, правда, очень недолго задерживаются на поверхности, похожие на сорванные штормом бурые водоросли; вскоре они по одному уходят под воду и исчезают навсегда.
Ферди, волосы которого сегодня блестят сильней, чем обычно, поднимает голову, и в глаза ему ударяет свет прожекторов, так что он не видит ни полуобнаженных женщин, застывших в неудобных позах и ждущих его сигнала, ни расслабленных мужчин в дорогих костюмах, удобно устроившихся внизу, в уютной темноте зала. А потом, изобразив на лице широкую улыбку и старательно ее всем демонстрируя, он хлопает в ладоши и негромко приказывает:
– Танцуйте!
И, хотя он произносит это почти шепотом, все прекрасно его слышат.
– Танцуйте! Теперь самое время вновь заняться танцами!
