Она сделала еще пару шажков к Ричарду Коуди, извивавшемуся на полу и похожему на перевернутого на спину таракана, который тщетно пытается уползти прочь. Конечности Коуди отвратительно подергивались, точно лапки беспомощного насекомого; он конвульсивно сжимал и разжимал жирные дрожащие пальцы. И хотя в его уже подернутых предсмертной пеленой глазах плескался ужас, лицо у него было по-прежнему странно неподвижным, замороженным, начисто лишенным выражения, словно он и впрямь был не человеком, а насекомым. Когда у Куколки в ушах с особой силой зазвучали финальные аккорды ноктюрна Шопена, она почувствовала, что начинает слышать и другие звуки – чьи-то пронзительные крики, вопли и прочий шум, – и ее палец сам собой вновь прижался к спусковому крючку. А затем она опустила руку и, поднеся пистолет почти вплотную к голове Ричарда Коуди, выстрелила.
Ник Лукакис как раз бежал вверх по лестнице, следуя указаниям пурпурных неоновых трубок-стрел, когда услышал первый выстрел. Горло у него жгло огнем, в боку кололо, колени были словно сделаны из свинца. Он почти ничего не различал, кроме собственного скрежещущего дыхания, когда промчался мимо маленького столика у входа, за которым сидела почти обнаженная женщина, продававшая входные билеты. Она вскочила и буквально вжалась в стену от страха.
По тому, как злобно здешний вышибала отреагировал на его вторжение, Ник Лукакис понял, что ничего страшного еще не произошло. И даже после того, как прозвучал первый выстрел, он все еще надеялся, что время есть и он успеет спасти Джину. Задыхаясь и хрипя, он на бегу молился о том, чтобы в кои-то веки успеть все исправить, хотя бы одного человека спасти от этого ужаса, хотя бы частично расплатиться за тот свой непростительный грех – убийство ветерана вьетнамской войны, которое он совершил столько лет назад.
Но, когда ему осталось лишь в последний раз повернуть за угол, чтобы войти в главную гостиную, он вдруг понял, что оттуда не доносится ни музыки, ни голосов. Там стояла такая тишина, что, казалось, он слышит даже дыхание людей. Лукакис прислушался, молясь, надеясь и стараясь не думать о том, что волк, возможно, уже ворвался в домик. Откуда ему было знать, что роль волка приготовлена для него самого?
«БЛАМ!» – снова рявкнула «беретта», и отдача от выстрела ударила Куколке в ладонь, но не слишком сильно – словно в нее кто-то швырнул кофейной чашкой, не сильней и не больней. БЛАМ! БЛАМ! БЛАМ!
Куколка так и не услышала, как орал Ник Лукакис, призывая ее бросить оружие; она так и не увидела, как он поднял свой пистолет. Она даже не заметила, как его пистолет выстрелил – случайно, когда Билли Тонга швырнул Ника Лукакиса на пол. Куколка почувствовала лишь, как мутные воды того, трехтысячелетней давности, болота вдруг поднялись и объяли все ее тело, увидела, какое облегчение написано на лицах тех, других, женщин, вину которых она приняла на себя. И только потом она ощутила, как горячий металл, ранее уже отсекший тысячу невинных женских голов, с силой молота ударил ей в голову.
И она вдруг снова оказалась в постели с Тариком. А рядом мирно спал Лайам, теперь уже подросток. И на этот раз их с Тариком руки не искали жадно друг друга, и сами они не принимали неуклюжих поз, вызванных неудержимой страстью первого совокупления. На этот раз все у них получалось спокойно, неторопливо, будто время – то самое время, которое всегда смущало Куколку, вызывая в ней особое паническое чувство, – остановилось, так что теперь его хватало с избытком. А когда они оба почувствовали, что готовы, то слились в тесном объятии и вместе испытали радость соития, но даже после этого чувствовали в себе столько сил и радости, словно только что начали.
Но в последние мгновения своей жизни она все же успела осознать, что это только иллюзия, что нет ни спасения, ни воскрешения, что жизнь только одна, и почувствовать, как быстро она эту жизнь покидает. Пуля, пробившая ей кости черепа, раздробила нервы и плоть, убила ее память и любовь и вышла с другой стороны, оставив за левым ухом отверстие размером с десятицентовик. Куколке уже исполнилось двадцать шесть, но она всем говорила, что ей только двадцать два. И двадцать семь ей теперь уже никогда не встретить.
– Будьте вы прокляты! – выкрикнула Куколка. – Будьте все вы прокляты!
Но она была уже мертва.
Мысль о том, что одной лишь любви человеку недостаточно, весьма болезненна. Понимала ли Куколка, входя в тот судьбоносный вечер в клуб Chairman’s Lounge, что собирается сделать нечто, проистекающее как из любви, так и из ее невозможности?
Вовсе нет. Перед ее мысленным взором просто прошла череда образов – ее улыбающийся отец, лишенные век глаза мертвого сынишки, облако жирных мух; и все это как бы прибавилось к истории вечного ухода, но так и не осуществившегося прибытия, к истории ее жизни.
