Каждый вдох давался ей с трудом, но, когда она перестала жадно хватать ртом воздух и наконец подняла голову, чтобы посмотреть на него, он ожидал увидеть другую Виолет. Раньше он никогда ее не бил. А теперь вот неожиданно для себя пересек роковую черту. Помня об обещании, которое дал матери, он оберегал сестер от опасностей окружающего мира, обеспечивал едой, согревал в холод, охлаждал в жару, укрывал в сухом месте от дождя, но год за годом на выполнение братских обязанностей накладывалось все возрастающее раздражение, вызванное прежде всего их бесстыдным и загадочным поведением. Теперь же он понял, наказание близняшек — неотъемлемая часть порученной ему их защиты. И его мать, на небесах, должно быть, уже отчаялась, разуверилась в том, что он наконец-то усвоит для себя: наказание необходимо. Но теперь, спасибо ярости, ему открылась истина. Он поступил правильно, слегка наказав Виолет, приведя ее в чувство, не позволив и дальше проваливаться в трясину декадентства и животной чувственности. И с нетерпением ждал того момента, когда она поднимет голову и встретится с ним взглядом, в полной уверенности, что их взаимоотношения коренным образом изменились и ее глаза засвидетельствуют, что ей это так же ясно, как и ему.
И наконец, вернув себе способность более-менее нормально дышать, она подняла голову и посмотрела в глаза Конфетки. К его изумлению, ей в отличие от него истина не открылась. Светлые, чуть ли не белые волосы падали на лицо, она смотрела сквозь них, словно львица — сквозь взлохмаченную ветром гриву. И в ее леденисто-синих глазах он увидел что-то еще более странное и звериное, чем прежде. Страсть. Похоть. Ненасытный голод. И хотя он причинил ей немалую боль, швырнув в дверь, на ее полных губах вновь заиграла улыбка. Она открыла рот, и он почувствовал на лице ее горячее дыхание, вырывающееся вместе со словами:
— Ты сильный. Даже кошки чувствуют, как сильны руки, которыми ты меня держишь… и Вербина тоже.
Он словно впервые увидел ее длинные, голые ноги. Прозрачность трусиков. Вздернутую красную футболку, обнажившую живот. Полноту грудей, которые на фоне худого тела казались даже больше, чем были на самом деле. Твердые соски, буравящие материю. Ощутил гладкость кожи. Вдохнул ее запах.
Отвращение наполнило Конфетку, словно гной из внезапно прорвавшегося нарыва. Он отпустил Виолет. Повернувшись, увидел, что все кошки смотрят на него. Хуже того, они все лежали на прежних местах, как и в тот момент, когда он поднял Виолет со стула, то есть его ярость совершенно их не испугала. И он знал причину хладнокровия кошек: Виолет тоже его не испугалась, и ее эротическая реакция на его ярость, и ее насмешливая улыбка были истинными.
Вербина, обмякнув, сидела на стуле, наклонив голову, не могла смотреть на него в этот момент, как не могла и раньше. Но она улыбалась, сунув левую руку между ног, ее длинные пальцы описывали круги по тонкому материалу трусиков, сквозь который проглядывала ее половая щель. Ему не требовалось других доказательств того, что извращенное желание Виолет передалось Вербине, и он отвернулся и от нее.
Попытался быстро покинуть кухню, но так, чтобы его уход не выглядел позорным бегством.
Очутившись в своей надушенной спальне, чувствуя себя в полной безопасности среди вещей, принадлежавших матери, Конфетка запер дверь. Он не мог сказать, почему с запертой дверью ему было спокойнее, но уж точно не потому, что он боялся своих сестер. Чего бояться-то? Их следовало жалеть.
Он посидел в кресле-качалке Розель, вспоминая те давние времена, когда он, еще ребенок, устраивался у нее на коленях и сосал кровь из ранки на ее большом пальце или мясистой части ладони. Однажды, к сожалению, только однажды, она сделала надрез на одной из своих грудей, и он пил кровь из того же сосуда, откуда другие дети получали от других матерей только молоко.
Ему было пять лет, когда он, в этой самой комнате, в этом самом кресле-качалке, отведал крови из ее груди.
Френк, тогда семилетний, спал в комнате в конце коридора, близняшки, им только исполнился год, спали в своих кроватках в комнате, расположенной напротив спальни матери. Он чувствовал свою уникальность, потому что находился с ней, когда другие уже спали. Да еще она поила его густой жидкостью, которая текла в ее артериях и венах. Жидкость эту она никогда не предлагала другим своим детям. Это было святое причастие, тайна, о которой знали только они двое.