— Восьмичасовой рабочий день? — переспросил я, нахмурившись. — А раньше сколько работали?
— По четырнадцать часов, — ответил один из пахарей, поглядывая на Прохора.
— Ого, — протянул я. — Это действительно много. А что ещё?
— Во-вторых, — продолжил Прохор, — мы требуем достойную оплату труда. Не хотим мы работать за миску похлёбки! Слышал я, что в некоторых княжествах платят оклады и премии. Чем мы хуже тамошних мужиков? Пусть и у нас также будет! Верно я говорю, родимые?
По толпе пробежали воодушевлённые возгласы.
Серьёзная заявка. С таким задором мы скоро и до присуждения титулов доберёмся. Пусть все баронами да баронетами станут! Раскатал мужик губу. Его б на фабрику — производство поднимать. Главное чтоб, обратного эффекта не получилось. Кстати, предложу-ка я его Корсуньскому! Может тот найдёт куда этого революционера-фантазёра пристроить?
— Справедливо, — согласился я. — За оплату согласен, а вот про остальное даже не слышал, а потому — отклоняется. Дальше что?
— В-третьих, — голос Прохора стал ещё более торжественным, — мы требуем создания рабочего комитета! Чтобы крестьяне сами могли контролировать свои условия труда!
— Рабочего комитета? — переспросил я, чувствуя, как мои брови пытаются покинуть голову. Это уже перебор. Откуда он столько понабрался?
— Ну, да! — закивал Прохор. — Каждый должен сам решать свою судьбу! Может кто хочет в столовой на раздаче работать, или на складе, в тепле на табуретке сидеть, а его за плуг ставят! Не справедливо так. Пусть место работы каждый сам выбирает!
На этот раз восторженных выкриков не последовало. Видимо, понимает всё же народ, что мужика немного не туда понесло.
— Хорошо, — я почесал затылок, делая вид, что думаю, — а если все в кладовщики пойдут, кто ж хлеб выращивать будет? Аграфена Аркадьевна получается? Так что ли! Остальные же на складе сидят, больше некому!
Теперь даже рыжие братья-пахари загоготали.
Я обвёл крестьян взглядом. Была в их глазах не только усталость, но и жажда перемен. И что же мне с ними делать? Можно, конечно, отмахнуться от этих требований, но я сам заложил первый камень, когда начал всячески их поощрять.
— Хорошо, — я прошёлся перед выстроившимися в шеренгу пахарями. — Я согласен на восьмичасовой рабочий день. И я согласен на достойную оплату труда.
— Ура! — не удержался кто-то из крестьян, но увидев, что все стоят тише воды, прикрыл рот и растворился в толпе.
— Но, — я поднял указательный палец, — создание рабочего комитета мы обсудим позже.
— Почему? — недовольно буркнул Прохор.
— Потому что я ещё не решил, — отрезал я. — И мне нужно время, чтобы всё обдумать. Это первое, а во-вторых — кроме прав есть ещё и обязанности, которые тоже нужно прописать! И что будет за их невыполнение, а то новый график вы получите, а работа стоять будет. Так не пойдёт!
Прохор недовольно поморщился, но ничего не ответил. Понимает, скотина, чем пахнет.
Первый шаг сделан, но до конца победа ещё не одержана.
— А теперь, — с улыбкой продолжил я, — давайте поговорим о победителях нашего конкурса. Иван и Степан, идите ко мне. Посмелее, не кусаюсь я.
— А вот и грамоты уже готовы, ваша светлость! — за спиной раздался голос Юрия Степановича. Рядом стояла Аксинья с кипой бумаг.
Он передал мне лист белой бумаги с аккуратно выведенными на ней буквами. Я порыскал по толпе глазами и остановился на пацане лет десяти.
— Ну-ка, малой. Тащи молоток и гвозди.
Парень убежал выполнять поручение, а я повернулся к победителям.
Братья-пахари, испуганно переглянувшись, подошли ближе.
— Молодцы, — похлопал я их по плечам. — Заслуженная будет награда!
— И какая же награда? — спросил Иван, с недоверием глядя на меня. — А то говорят, что как всегда ничего не дадут.
— Это кто же такое говорит?
Иван стушевался, но всё же выдал распространителя клеветы с потрохами. Он коротко глянул на Прохора и пожал плечами.
— На следующих выходных отправитесь с Юрием Степановичем покорять Болотный! Только принарядитесь. В ресторан всё же пойдёте, — я вопросительно посмотрел на старосту, и тот сразу кивнул. — А грамота вот она! Повесим на площади, пусть все видят, как работать нужно.
— Значит, не обманете? — прохрипел Степан.
— А ты дождись выходных и сам проверишь! — подмигнул ему и перевёл взгляд на Прохора, который внимательно слушал наш разговор. — Запиши-ка, Аксинья, первым пунктом в графу «ответственность», что каждому, кто будет клеветать на актив села, или того хуже, на меня, полагается десять плетей, а при повторном нарушении — изгнание с позором. Пусть на вольных хлебах побудет.
От этих слов Прохор покрылся испариной.
— А сейчас-то что делать будем? — поинтересовалась Аксинья.
— На этот раз обойдёмся устным предупреждением. Всё равно не знаем, кто такую бурду разводит, — всё это время я сверлил взглядом Прохора.
Нужно хорошенько прожарить этого петушка, чтоб проняло, как следует, и желаний баламутить народ больше не возникало.
Посмотрим, как пойдёт дальше. Прохор, со своим профсоюзом, не так прост, как кажется, но это не значит, что ему удалось ухватить удачу за хвост.
