Контуры скользили, входя в ее сознание, и вдруг Дру исчез... Надо же запрограммировать такое... горе разбухло и заполнило ее. Роджер, ее отец, стоял в старой оранжерее, в доме на озере Мичиган. Он держал кремово—белый экзотический цветок с толстыми лепестками и яркой розовой серединкой. Лейша вскрикнула, а отец ясно произнес:
— Ты не потерпела фиаско, Лейша. Ни с Убежищем, ни с попыткой сделать Алису особенной, ни с Ричардом, ни с юриспруденцией. Настоящая неудача — не суметь реализоваться, а ты сумела. Ты старалась всю жизнь.
Лейша поднялась со стула и подошла к отцу. Он не исчез, даже когда она оказалась прямо под голографической проекцией. Ричард взял ее ладони и сказал мягко: "Ты стала тем, к чему я стремился", и Лейша резко встряхнула головой. Ее волосы были повязаны голубой ленточкой: она снова стала ребенком. Вошла Мамзель с Алисой, и сестра сказала: "Ты никогда не обижала меня, Лейша. Мне нечего прощать". Потом все исчезли, а Лейша бежала по лесу, залитому солнечным светом, который зелеными и золотыми потоками струился сквозь деревья. Она смеялась, ощущая тепло живых растений, запах весны и вкус прощения. Никогда еще Лейша не была такой свободной и радостной. Она побежала быстрее, потому что на тропинке стояла смеющаяся мать, и ее лицо светилось любовью.
Лейша очнулась на стуле в саманной комнате. По щекам текли слезы. Горел свет.
— Что ты видела? — нетерпеливо спросил Дру.
Лейша согнулась пополам, борясь с приступом тошноты.
— Что... ты сделал?
— Расскажи, что ты видела, — безжалостно потребовал молодой художник.
— Нет!
— Значит, впечатление было сильное. — Он улыбаясь откинулся на спинку кресла.
Лейша медленно выпрямилась и уже спокойнее повторила:
— Что ты сделал?
— Я заставил тебя видеть сны.
Но это совсем не походило на сон. Совсем. С интерльюкином все было по—другому.
Это напоминало ту ночь, когда Алиса пришла к ней в гостиницу во время суда над Дженнифер Шарафи. Ту ночь, когда Лейша стояла на краю пропасти...
Темнота...
Пустота...
Сегодняшний сон был светом. И все же нечто огромное, неуправляемое могло поглотить крошечный, робкий огонек ее разума... Тогда вопреки всякой логике появилась Алиса.
А теперь Дру каким—то образом манипулировал неведомой частью ее рассудка...
Дру энергично говорил:
— Гипноз частично тормозит кору головного мозга, вызывая универсальные... очертания, как я их называю. У меня не хватает слов, Лейша, ты же знаешь, мне их всегда не хватало. Я просто знаю, что они существуют во мне и во всех остальных. Я вызываю их наружу, и они принимают свои собственные контуры во сне человека. Это нечто вроде частично управляемого сна наяву. — Он глубоко вдохнул. — Это мое открытие.
У Лейши возникли вопросы, и она немного успокоилась.
— Ты хочешь сказать, что ты определял, что именно мне будет... сниться? — Она не смогла сохранить бесстрастный тон. Ее одолевало слишком много разноречивых чувств. — Дру, это и называется спать? Именно это происходит со Спящими?
Он покачал головой:
— Нет. Очень редко. Мне кажется... я еще сам не знаю, что получил. Ты же первая, Лейша!
— Мне... снился отец. И мать.
Глаза юноши блестели.
— Я работал с очертаниями своих родителей.
Его лицо внезапно потемнело, и Лейше вдруг не захотелось поделиться с ним воспоминаниями. Сновидения... это слишком интимно. Слишком иррационально. Слишком много табу снято. Но если это капитуляция солнечному свету, нежности... Нет. Она всегда знала, что сны — это бегство, она, которая никогда не видела снов. Забвение — такой же уход от реальности, как псевдонаука Алисы о близнецах. Но Дру ее заставил испытать такое...
— Я слишком стара, чтобы выворачивать свой мир наизнанку, словно носок!
Дру неожиданно просиял такой торжествующей улыбкой, что она ослепила Лейшу. Но она крепко держалась за свой разум.
— Дру, четыре пациента после такой же операции не приобрели подобного дара... — Она не могла подобрать нужного слова.
— Они ведь не были художниками, — возразил он с уверенностью заново родившегося человека. — А я — творец.
— Но... — Лейша не смогла продолжить, потому что Дру, все еще улыбаясь, подался далеко вперед из своего кресла и крепко поцеловал ее в губы.
Лейша застыла. Ее тело отозвалось на поцелуй впервые за... сколько лет? Много. Соски стали твердыми, мышцы живота напряглись... от него пахло мужским естеством. Лейша резко отодвинулась.
— Нет, Дру.
— Да!
Ей очень не хотелось портить его триумф. Но в другом она была тверда.
— Нет.
— Почему? — Он побледнел, зрачки стали огромными.
— Потому что мне семьдесят восемь лет, а тебе двадцать. И для моего разума, Дру, ты ребенок. И всегда им останешься для меня.
— Потому что я — Спящий!
— Нет. Потому что нас разделяют те пятьдесят восемь лет, которые ты не прожил.
— Ты думаешь, я этого не знаю? — яростно спросил Дру.
— Да. Ты не представляешь себе, что это значит. — Она накрыла его ладонь своей. — Я думаю о тебе как о сыне, Дру. Не о любовнике.
Он посмотрел ей прямо в глаза:
— Чем так испугал тебя сон об отцах и детях?
— Мне очень жаль, Дру, — она вложила в эти слова все сострадание, на которое была способна.
