А в клетке на боку лежит сука. Не больно-то породистая, впрочем, по виду, может, даже и лабрадор, только неясно, где она обзавелась таким облезлым хвостом — разве что у немецкой овчарки. Глаза карие — совсем как у Драгоценной. И еще очень даже беременная.
— Не трогай ее, Кэрол Энн! Немедленно отойди от машины! Кто ее знает, какой у нее нрав! — кричит Донна и отталкивает меня в сторону. Потом лезет в фургон, даром что только что меня от него отпихивала, сует руку в клетку и начинает гладить суку, ласково причитая: — Ах ты, моя лапочка… ах ты, старушка моя… тебе у нас понравится, собаченька моя…
Донна ведь верит всему, что ей всучивает Папочка.
А я иду к кабине водилы фургона, туда, где большими оранжевыми буквами написано «Стенли Экспресс», и прибываю туда как раз вовремя, чтобы увидеть» как из нее вылезает научник из «Арроугена». Это я так решила, что он научник, — разве в водилы такого возьмут? Этакого коротышку мне еще видеть не доводилось — футов пять, да еще тощий-претощий. Одет в деловой костюм с манишкой и булавкой для галстука. Видок его мне не по душе, тем более что он на Папочку пялится, будто тот какой деревенский олух. И все же мне любопытно. Надо полагать, ученые-генетики могли бы своих ребятишек и подлиньше делать. А может, он в своей семье первый научник, так что его родители — самые обыкновенные люди вроде нас? Этим можно объяснить, почему он так хамит Папочке.
— …понять, что тебе никак не удастся связаться с нами и получить техническую помощь. Так что задавай вопросы, если они у тебя есть, сейчас.
— Нет у меня вопросов, — отвечает Папочка, и так оно и есть. У него вообще никогда вопросов не бывает, он вечно приступает к делу и плывет, будто облачко в вышине в солнечный мартовский денек, пока на него не обрушится нежданный шторм. И Донна у нас тоже такая.
— Ты уверен, что нет вопросов? — спрашивает научник, и его голосишко чуть ли не вибрирует от негодования.
— Нет, сэр, — отвечает Папочка.
— У меня они зато есть, — вмешиваюсь я.
Научник из «Арроугена» смотрит на меня так, будто думал, что я вообще не умею еще разговаривать, хоть ростом я и повыше его. Мне семнадцать, только выгляжу я куда моложе.
Тут Папочка говорит:
— Кэрол Энн, кажись, Драгоценная плачет. Не могла бы ты…
— Сейчас очередь Донны, — говорю я, хотя это и чистый смех, так как Донна никогда не нянчит Драгоценную, даром что на два года старше меня и работать должна больше. Дело тут не в том, что она Драгоценную не любит. Просто она детского плача слышать не может. Донна вообще не слышит того, чего слышать не хочет. В этом отношении она — копия Папочки.
И я говорю:
— А что, если помет суки, который у нее будет, окажется вовсе не той генетической обработки, которую вы нам наобещали? Раз уж мы не сможем вас отыскать, чтобы, значит, получить техническую помощь, так и для того, чтобы денежки назад выручить, не найдем тем более. Так?
А он смеется, черт бы его побрал.
— Это верно, юная леди. Но ваш родитель и я все это уже обговорили. И я вас заверяю, что щенята будут иметь то самое генетическое изменение, которое вы заказали.
— Большие? Сильные? И все кобели?
— Точно.
— И не будут спать? Никогда?
— Не больше, чем Лейша Кемден, Дженнифер Шарифи или Тони Индивидо.
Это он называет мне имена трех самых знаменитых Бодрствующих: двух богатейших девиц и одного политического краснобая. Репортеры из Новостей гоняются за ними, прямо проходу не дают. Все они всего на несколько лет старше Донны, но по виду — совсем взрослые. Обе женщины очень красивы и битком набиты деньгами. А парень — Тони Индивидо — называет себя активистом и треплется насчет «дискриминации, порожденной завистью и страхом», а также о «необходимости содействия эволюции человеческой расы». Мне он кажется противным, а там кто его знает, может, он и прав. Мне-то какое дело. По правде говоря, я о Бодрствующих не больно-то голову ломала до тех пор, пока Папочка не выдумал эту идею, которая может иметь для нас величайшие последствия.
И я говорю научнику из «Арроугена»:
— Эта сука, которой вы имплантировали яйцеклетки, она ведь беспородная? А как насчет зародышей?
— Тоже нет.
— А почему? Ведь породистые щенки стоят куда дороже?
— Зато куда легче проследить, откуда они. А твой папаша добивается наивысшей степени секретности. — Научник оскалился. Ему явно не по душе, когда его допрашивают.
— Но если животные, которые не спят, могут приносить такую прибыль, то почему никто не додумался их выводить и продавать?
Он, вероятно, мне бы и вообще не ответил — я для него всего лишь деревенская дуреха, кабы в эту минуту из-за фургона не вышла Донна, ведя суку на одном из наших старых поводков. Донна очень похожа на Мамочку, только, пожалуй, еще прелестней. А я помню каждую черточку Мамочкиного лица. Еще бы не помнить, когда после ее смерти прошло так мало времени. Драгоценной-то еще и двух годиков нет. Донна встряхивает своей рыжей гривой, улыбается и идет к нам. И эта зараза — карманный научник — тут же начинает сиять.
