По широкой дуге огибали гиблые места, где мертвые стволы без веток торчали из темной воды среди моховых кочек. Такие урочища, где нельзя ни плыть, ни идти, считаются воротами на тот свет, и даже издали смотреть на них было жутко. Из мелкой воды торчали огромные выворотни, и при виде каждого мужики заново вздрагивали, видя в нем чудовище. Иные вытянули вверх свои кривые корни-лапы выше человеческого роста. Неприятно было смотреть на путаницу сухих, колючих еловых ветвей – будто на ждущие тебя жесткие тенета. Лежащие стволы, одни голые, другие в изжелта-зеленой моховой шкуре, выставили длинные крепкие сучья, будто копья, и обходить этих копейщиков приходилось далеко. Среди зелени леса сухие, мертвые ели торчали стражами того света, в броне желтых твердых грибов-наростов. А на останках прежних лесных богатырей уже растопырили лапы бодрые молоденькие елочки, но даже их зелень казалась ядовитой, недоброй. Каждый обломанный ствол в человеческий рост прикидывался здешним обитателем, – неживым, но опасным. Сам воздух здесь был напоен злом – мужики старались дышать неглубоко и постоянно крестились, прикасались к оберегам под одеждой, судорожно сжимали топоры. Иной раз вскрикивали, увидев под ногами длинные серые сучья и приняв их за исполинских змей.
Путаница мертвых ветвей и темной воды уходила во все стороны, сколько хватало глаз, терялась в лесном мареве. Поистине здесь начинался тот свет, и каждому было ясно, почему его с детства учили держаться подальше от Черного болота. Утешало то, что на влажной земле четко виднелись коровьи следы – стадо прошло здесь, ведомое невидимым, но уверенным пастухом, и нигде не попалось ни одной отставшей скотинки. Если не перетонули все, так что уже и пузырей не осталось. «Леший вел!» – думал всякий, не решаясь сказать об этом вслух, и на каждом шагу сердце трепетало от страха. Но куда деваться? Скотина – главное богатство каждой семьи, без коровы как жить?
Уже за полдень присели на сухом местечке – так устали, что повалились прямо на мох. Достали из котомок припасенные горбушки, сало, сыр, без охоты пожевали, отмахиваясь от комаров. Озираться вокруг было жутко: когда стих шум движения, показалось, что болотистый лес поглотил людей, что отсюда уже не будет выхода. Задерживаться не стали – передохнули немного и тронулись дальше.
Коровьи следы поднялись на гриву и здесь, на сухой хвое, исчезли. По твердой земле мужики пошли быстрее. Куприян сказал, что осталось недолго, и барсуковские приободрились. Прошли еще несколько сотен шагов – как вдруг откуда-то спереди донесся жуткий рев.
От неожиданности мужики прянули назад, наталкиваясь друг на друга, присели и застыли. В лесу выло и ревело, будто там засел змей о двенадцати головах, и каждая из его глоток вопила в ожидании добычи. Самые робкие даже подались было назад. Подумалось: вот куда нас леший манил, чудовищам на добычу!
– Да стойте вы, остолопы! – крикнул Куприян. – Это ж коровы наши ревут! Они ж сутки не доены!
Ужас сменился робкой радостью: опомнившись, мужики узнали голоса своей скотины и чуть ли не бегом побежали к оконечности гривы. Даже усталость как рукой сняло.
Коровий рев усиливался. Вот среди сосновых стволов замелькали знакомые шкуры – черно-белые, рыжие. Все барсуковское стадо тесно сгрудилось на оконечности гривы, занимая пространство шириной шагов в пятнадцать-двадцать.
Завидев родных коров, мужики ускорили шаг, готовые броситься им на шею… а потом резко остановились.
– Господи боже!
– Чур со мной!
– Желанныи матушки!
Куприян, немного отставший, пробился сквозь толпу – и спервого взгляда понял причину замешательства.
Коровы не просто так сбились в кучу. Они теснились близ кольца, образованного светло-серыми валунами, внутри и снаружи. В камнях ничего дивного не было, в окрестных лесах лежит немало таких: округлых, довольно гладких, похожих на облизанные ветрами голые черепа. Но неведомая сила выстроила их кольцом, причем давно – камни заметно вросли в землю.
А ровно в середине кольца стоял давний Куприянов знакомец – каменный бог, тот самый, который волхв невольно добыл из дедовой пашни возле Тризны.
– Это ж наш… идольский бог! – Мужики в изумлении хватались за шапки и сдвигали их на макушки, будто это помогало лучше видеть. – Тот, что на Гробовище стоял!
– Как же он сюда попал?
– Принес кто…
– Кто ж его принесет – он, бесяка, тяжелый, что твоя изба!
– Сам, видать, пришел.
– Камни не ходят.
– Это простые не ходят. А этот ходит, на то он и бог!
– Бес он, а не бог!
– Обое рябое.
– Да он, братцы, скотину нашу и подманил!
– Жертвы захотел, идолище!
Приходилось кричать – при виде людей коровы, некормленные и недоенные, заревели еще сильнее, стали толкаться, тесниться, пытались выйти из круга – и не могли. Валуны были вовсе невелики – какой с коровью голову, какой еще меньше, и стояли они неплотно, с промежутками. И скотине, и человеку, даже ребенку ничего не стоило бы преодолеть эту преграду, что через камни, что между ними. Но выйти коровы не могли – держала их иная сила, невидимая.
