Сам облик смерти не мог быть ужаснее. А вышедшая из гроба принялась плясать. Такой пляски никто из живых не видывал: она и скакала, и вертелась, и кланялась, и притоптывала, и гордо выступала, и махала руками, будто береза ветвями в неистовую грозу. От быстроты ее движений рябило в глазах, и все же лихорадочное ее веселье затягивало, гудьба ветров дергала за каждую жилочку, вынуждая последовать за ней. Жар и холод волнами метался над поляной, доводя до изнеможения. Раздавался ликующий хохот: неистовый, скрипучий, навязчивый и раздражающий. Чувствуя, что вот-вот и ее затянет в эту губительную пляску, как в водоворот, откуда не будет выхода, Устинья закричала и изо всех сил вцепилась в березу.
– А я – старшая над всеми сестрами, имя мне Плясея! – достиг ее слуха голос, похожий на вой метели, и коем сплелись семьдесят смертоносных вихрей. – Ничего я не боюсь и смертна для человека; ничем, ничем, ничем не отгонима, во веки веков…
Передвинувшись так, чтобы береза оказалась между нею и поляной, Устинья отлепилась от дерева и метнулась в темную, живую прохладу леса.
Вон же она… Уже в сумерках – самый длинный день в году кончился, дело шло к полуночи, – Демка заметил впереди знакомую спину под белой девичьей вздевалкой и длинную русую косу. Душа вспыхнула и посветлела – ну наконец-то. Устинья стояла у березы, прижавшись к стволу и склонив к нему голову. Отыскивая ее, Демка переходил от одного костра к другому; лес подступал вплотную к берегу озера, и между полянами, где были люди, лежали довольно длинные участки зарослей. И вон она наконец – не среди людей, а в березах, одна. Тоже искала его?
Взволнованный, с замирающим сердцем, Демка неслышно подошел – шум леса заглушил его шаги. Она не обернулась, пока он не приблизился вплотную. Не говоря ни слова, Демка обнял ее сзади. Девушка вздрогнула.
– Это я! – шепнул он, наклоняясь и целуя ее в маковку.
От ее волос сильно пахло лесной зеленью.
Устинья обернулась, отстраняясь, и Демка содрогнулся – вместо радости ее большие глаза выражали испуг и враждебность.
– Да я это! – повторил он, снова протягивая к ней руки. – Едва нашел тебя. Что ты сюда забилась?
– Демка… – произнесла Устинья; ее голос показался ему хриплым, низким. – Это ты?
– А ты кого ждала – епископа новгородского? – усмехнулся Демка.
Но Устинья не поддержала его смех, а бросила, как выплюнула:
– Не трогай меня!
– Что такое? – Демка опешил и привычно ощетинился. – Чем я тебе не угодил?
Даже до всех этих событий, пока они изредка встречались на разных игрищах и посиделках, Устинья никогда не разговаривала с ним так враждебно – была ровна, лишь немного небрежна, поглядывая на известного шалопута свысока, но все же благожелательно, как на всех.
– Если гневаешься, что припозднился, – говорю же, искал тебя по всем полянам. Что ты не с вашими? Видел их – там Яроока круги заводит.
– Вот и шел бы ты с Ярооке! – сердито ответила Устинья. – А ко мне не лезь.
– Чего? – Демка с трудом верил своим ушам.
Эта колючая речь не вязалась с их последними встречами. Да, он знает, что сам не яичко писаное, но еще несколько дней назад он был для нее достаточно хорош!
– Устинья, ты что, белены объелась? Сдалась мне Яроока!
– Ты обманул меня! – Глаза Устиньи, черные в полумраке, метнули молнию.
– Я? – Демка сам начал злиться, но недоумение пока было сильнее. – Да в чем? Может, коли оболгали меня… Да не было ничего! Я на других и не глядел, тебя только искал! Слова ни с кем не сказал!
– А в том! Ты не человек теперь! Ты – волколак! Думаешь, я с волколаком водиться стану?
Демка замолчал. Ее огромные глаза, такие прекрасные и совсем недавно такие родные, смотрели на него отстраненно, с досадой, враждой и презрением.
– Но ты… ты же знала.
– Что я знала? – с вызовом спросила она.
– Что я на волколака пойду. А кто нечистый дух одолеет, тот его хозяином станет и сам сможет… его шкуру надевать. Дядька твой… разве не говорил тебе?
– Дядька у меня волхв, так неужели мне еще и муж такой нужен! Будто его одного мало для погибели моей!
– Но ты знала! Я тогда ночью к тебе приходил…
– Ты не сказал мне, что ты теперь волколак!
– Я сказал!
– Врешь! Не говорил ты!
– Да я…
Демка пытался вспомнить их ночной разгвор, но помнил только исходящее от нее тепло и свое влечение к этому теплу. Помнил ее тело в своих объятиях, жар долгого поцелуя. Неужели она целовала его, не поняв, что с ним в ту ночь произошло? А как поняла, так и передумала?
От мысли, что поцелуй тот был украден, у Демки волосы на голове зашевелились.
– Но ты знала… Когда я тебе колечко принес… Мы же сговорились. Я сказал, что пойду на волколака… И ты колечко приняла…
– Вот тебе твое колечко! – Устинья сорвала с пальца кольцо и холодной рукой схватила Демку за руку. – Забирай его и каким хочешь кикиморам отдай!
И не успел Демка опомниться, как она надела кольцо ему на палец.
