При мысли об этом темная тень подняла голову на дне души – по коже хлынул легкий озноб, волосы на затылке приподнялись, даже пальцы загудели, готовые выпустить когти. С усилием Демка ее успокоил: пока еще не умел так легко управлять своим духом-помощником, как это делают опытные волхвы, вроде Куприяна. В этом ремесле он еще новичок. С тестем будущим повезло – уж Куприян научит…
С утра было солнечно, только ветрено, и ближе к вечеру натянуло облака. Порывы ветра усилились, похолодели. К ночи, как часто бывает на Купалии, стоило ждать дождя, и Демка обеспокоился: нужно найти Устинью поскорее! Хлынет сейчас – все бросятся врассыпную. Конечно, он ее все равно найдет – дорога в Барсуки известна, но смешно было думать: явиться к будущей жене насквозь мокрым!
Он представил, как обнимает мокрую Устинью, как ее руки во влажных рукавах обовьются вокруг его шеи, как накатит запах ее волос, смешанный с духом дождя, – прихлынуло возбуждение, даже более острое среди этого воображаемого холода. Представил, как прижимается щекой к ее свежей прохладной щеке, как находит ее губы – тоже прохладные, как погружается в них и ощущает горячую влагу ее рта… Бросило в жар, и Демка живее стал озираться по сторонам, выискивая знакомый стройный стан и русую косу. Теперь она принадлежит ему, и эти мечты – не пустые, она сказала «да» в ту дивную ночь, когда он одолел волколака. Если согласилась за него пойти – значит, любит. На корысть такая девушка не польстилась бы – да и какая в нем корысть! Еще чуть-чуть – и эти мечты станут явью, навсегда, до самой смерти… По рукам пробегала дрожь от томительной жажды обнять ее.
Еще издали было слышно, что на берегу Игорева озера играют рожки, звенят гусли и бубны, как женские голоса выпевают, бойко и звонко, тянутся – не порвутся, не переломятся.
Сквозь стволы и ветки виднелся свет огня, и Демка пошел на него. Гулянье заняло весь берег и оказалось обширнее, чем он ожидал. Увидев несколько знакомых лиц, понял, что сюда явились не только барсуковские, но и жители заозерных сел – Мокуш, Велебиц и прочих, что тоже в это лето ходили молиться у домовины нетленной покойницы, чья красота обличала ее святость. Вся опушка была густо усеяна людьми: сидели на земле, возле бочонков пива и меда, глядя, как змеится девичий хоровод.
Кругов было два: один внутренний – из парней, второй внешний – из девок. Демка припозднился: пропустил долгие сборы женского круга, поклоны и приглашения. Теперь уже пели веселое: как девка пошла по воду, да уронила перстенек, да попросила парня достать… Демка ухмыльнулся про себя: он свой перстенек уже достал, его счастья никто больше не отнимет. Оба круга сперва шли в противоположные стороны, потом стали перестраиваться, чтобы разбиться на пары. Заводила петли барсуковская Яроока, девка ловкая на пляски. Остановившись на краю поляны, Демка нетерпеливо скользнул взглядом по веренице нарядных девок. Одетые в праздничные поневы и лучшие беленые завески, румяные, с венками на головах, они все были хороши, но самого желанного лица он среди них не нашел и встревать в круг не стал.
Дальше по берегу тоже раздавались поющие голоса, и Демка, будто волколак, неслышно подался обратно в тень.
Вдоль воды горели костры, а самый большой устроили прямо на Гробовище, посреди поляны, между озером и зарослями.
Устинья сама заводила круг и запевала песню, а прочие девушки – и барсуковские, и усадовские, и радобужские, – подхватывали за ней. Песня была обычная, ее всегда поют в этот вечер, но сейчас Устинью наполняло такое дивное чувство – будто она во весь голос кричит о самом дорогом, что скрыто в сердце, и вся земля десятком голосов подхватывает, сплетая прочную нить ее доли.
– хором пели девки, остановившись и притоптывая. Призывали тех небесных кузнецов, что куют золотые волоски, свивают из них золотые перстеньки, соединяя судьбы людские – долго-надолго, крепко-накрепко.
