– Вот уж не думал, что придется мне в путь пускаться, дальше чем до келлии моей! – улыбнулся отец Ефросин. Седой, немного кривобокий, щуплый, он был схож с высушенным до белизны травяным стеблем – и таким же хрупким. – Но коли владыка новгородский благословил, делать нечего, полезай в кузов! Ступайте к лодке, я только келлию мою навещу и к вам спущусь. Откладывать незачем – немощен я, и разсыпашася вся кости моя, бысть сердце мое яко воск, таяй посреде чрева моего, изсше, яко скудель, крепость моя[33]… Уж вот-вот сведет меня Господь к персти смертной[34], и братия моя прежняя, юрьевская, небось уже каждый день к воротам со светильниками ходит – меня встречать!
Отец Ефросин тихонько засмеялся мысли, что может отправиться на небо, не выполнив поручения архиепископа, если призовет его владыка более могущественным, чем Мартирий Новгородский.
– Благослови, матушка! – Устинья поклонилась игуменье, чувствуя себя почти воином перед битвой.
– Благословение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа на рабе Божией Иустине всегда, ныне и присно и во веки веков… – Мать Агния перекрестила ее, потом потянулась к ней с крыльца, и Устинья увидела, что светло-голубые глаза игуменьи блестят живым сочувствем, даже беспокойством. – Вот еще… Коли не сладится ваше дело, то приходи к нам, я тебя в обитель приму…
– Спасибо, матушка! – выдохнула Устинья: об этом она уже думала.
– И еще… – Мать Агния оглянулась через правое плечо, на своего незримого для других ангела. – Ведомо мне… коли и вырвешь ты твоего жениха из лап бесовских… может, все же захочешь к нам воротиться… Не сомневайся, приходи.
– Я захочу… – Устинья не поняла ее. – Почему?
– Там увидишь. Тебе за жениха с бесовкой губительной соперничать пришлось, может, кое-что она у него отнимет… Не захочешь за него идти, передумаешь, знай – никто тебя не неволит, для тебя у нас место есть. Прощай!
Видя, что удивленная Устинья хочет еще о чем-то спросить, мать Агния торопливо перекрестила ее еще раз и сошла с крыльца. Келейница, суровая сестра Виринея, тут же двинулась следом, своей широкой спиной загородив игуменью от Устиньи. А Устинья осталась стоять перед крыльцом маленькой деревянной церкви, ошарашенная. Последние слова матери Агнии, хоть и были милостивы, обещали ей какую-то неведомую беду. Бесовка что-то отнимет у Демки? Что еще, кроме жизни и души? Но бежать следом и досаждать расспросами немыслимо – мать Агния сказала ей все, что позволил сказать ангел-прозорливец.
Так неужели он знает, что даже одержав победу над страшительной Невеей, Устинья захочет вернуться сюда?
– Устяша! – окликнул ее Куприян, уже дошедший до ворот. – Ты идешь?
Не отвечая, Устинья побежала к нему. Надежды было укрепили ее и дали уверенность, но теперь покой снова ее покинул. Она отсюда пешком побежала бы до Игорева озера, лишь бы скорее узнать, чем завершится ее борьба и чем грозит победа.
День за днем Воята во главе целой ватаги сумежских парней и молодцев обшаривал берега Дивного озера. Круглое озеро обсели холмы, каждый величиной с Софию Новгородскую, их-то и называли горами. Воята уже бывал на Дивном озере, но, явившись сюда ради поисков Панфириевой пещерки и оценив свою задачу, ошарашенно присвистнул. В Сумежье он расспрашивал стариков, но твердого мнения, где именно жил Панфирий, не сложилось, всяк указывал другое место. Да к тому же и пещерка давно завалилась – искать предстояло старую яму в склоне холма, не такую уж большую.
– Ну смотри, – рассуждал кузнец Ефрем, встреченный у бабы Параскевы, где Воята опять охотно поселился. – Панфирий был человек старый. Чтобы жить, ему за хворостом и за водой приходилось ходить. Высоко и далеко ему тяжелое таскать было не по силам…
– А ему медведи служили! – вставила Неделька. – Они все нужное приносили.
– Зимой-то медведи спят. – Муж строго взглянул на нее, дескать, не встревай. – По снегу ходить еще тяжелее. Стало быть, жилище он себе такое устроил, чтоб вода была недалеко. Лучше всего воду брать в ручье. Ручьев там несколько, в ложбинах меж холмов. Как зовутся они… я не знаю, давно перемерли те, кто помнил, как они звались.
– А еще Теплые ключи, – вставила Параскева. – Зимой старцу трудно было лед колоть, чтоб воды добыть. Сдается мне, он близ Теплых ключей жил, там в любой мороз чистая вода есть.
– Это разумно, – согласился Ефрем. – Вот оттуда и начинай.
