– …яко язвении, спящие во гробех, их же неси помянул ктому, и ти от руки Твоея отриновени быша[30]… – Эти слова псалма так ясно отвечали мыслям Устиньи, что она невольно зажмурилась и стала креститься.
Она спасла от этой участи Евталию, пусть и почти невольно, но неужели ей придется остаток жизни, затворившись в монастыре, вымаливать душу Демки из озерного плена! Она пошла бы на это – но теперь уже знала, что предпочла бы по-иному посвятить ему жизнь.
После службы, когда прихожане и монахини выходили из церкви, мать Агния задержалась на крылечке и сделала Устинье знак подойти.
– Матушка-игуменья, – зашептала Устинья, приняв благословение, – чудные дела творятся!
– Я уж слышала, ты в самом Новгороде побывала? – с улыбкой ответила мать Агния. – С владыкой Мартирием беседовала? Экая ты девица удивительная!
Устинья, изумленная, – кто мог так скоро ей рассказать? – подняла глаза и вдруг заметила за спиной малорослой игуменьи красивого светловолосого юношу в белой одежде. Юноша улыбнулся ей, будто их связывала некая тайна. И Устинья прикусила язык, поняв ответ на свой вопрос. Это он – ангел-прозорливец, сопровождающий мать Агнию. О нем в волости все знали, но никто не видел его своими глазами – кроме самой игуменьи и Вояты. А теперь и она… Лесное колечко раскрыло ей глаза или встреча с другим ангелом, Марьицей?
– Тогда ты уж ведаешь, что у меня за нужда, – тихо ответила Устинья. – Владыка Мартирий благословил отца Ефросина на помощь нам, но Воята…
– Идем, расскажешь мне все с начала. – Мать Агния указала ей на узкую дверь трапезной, пристроенной к церкви.
Появление Вояты произвело в Сумежье и окрестностях шум и ликование. Уже к полудню собрались люди из ближних деревень – Лепешек, Пестов, – желая увидеть его и убедиться, что Бог наконец подал помощь. Старики наперебой стали вспоминать, на какой из гор вокруг Дивного озера жил старец Панфирий. Но, поскольку он удалился от мира земного лет двести назад, никто из ныне живущих той пещеры не видел, и оставалось только спорить, чей дед вернее передавал воспоминания прадеда. Молодежь, приунывшая после исчезновения Демки, воспрянула духом и жаждала приступить к поискам. Видя, что у Вояты и без них хватит помощников, Устинья вскоре сказала дядьке: а давай-ка мы с тобой съездим за отцом Ефросином. Свое благословение владыка Мартирий передал через Вояту, но неужели им старец не поверит? Собственный дом внушал содрогание своим заброшенным видом посреди заброшенной деревни. Куприянову скотину забрал к себе Чермен, огород подзарос сорняками, и сидеть в Барсуках было жутко. Там почти не осталось жителей, только бабка Перенежка день и ночь бродила вдоль закрытых изб – ее и упыри не трогали, – и бормотала что-то. Поглядев на это, Куприян вспомнил свое страшное видение – сгоревшей родной деревни, – перекрестился да пошел прочь. Прежде чем возвращаться, нужно вывести корень этого запустения.
В трапезной мать Агния указала гостям на лавку, сама села напротив. По бокам от нее стояли два стража, черный и белый, словно два крыла. Но если сестру Виринею, ее келейницу, суровую видом чернобровую женщину средних лет, хорошо видел и Куприян, светлого ангела видела только Устинья. Посматривая на него, она каждый раз встречала взгляд голубых ясных глаз – приветливый и немного заговорщицкий, – смущалась и отводила взор. И совершенно ясно видела в юноше большое сходство с Марьицей, встреченной на Пробойной улице в Новгороде. Да уж, эти двое – родня по небесному отечеству.
Поначалу, не желая отнимать у игуменьи время, Устинья хотела рассказать покороче. Но быстро увлеклась: мать Агния не просто слушала ее внимательно и доброжелательно, было в ее внимании что-то еще, от чего казалось, что сама ее осведомленность пойдет на пользу делу. Беда, о которой она знает, уже вот-вот будет избыта, будто она силой мысли может расставить все по местам. Увлеченная этим чувством, Устинья рассказала все мелочи, даже сомнения архиепископа, не ересь ли – называть старшую бесовку-лихорадку именем Иродиады, а ее сестер – дочерями Ирода.
– И, может, кто-нибудь из инокинь знает, в какой горе пещерка Панфриева была, – закончила Устинья. – Они все женщины мудрые, может, слышали когда…
В Усть-Хвойском монастыре сестра Виринея, лет тридцати, была самой молодой, а остальные состояли в почтенных годах. На лице матери Агнии мелькнуло сомнение, но потом она кивнула:
– Я расспрошу их. И отцу Ефросину волю владыки передам. Ступайте пока к Миколке, а завтра на пение приходите все вместе – может, разведаем что.
Кланяясь игуменье на прощание, Устинья опять бросила взгляд на ангела-прозорливца: глаза сами бежали к такому чуду. И показалось, что ангел сделал ей некий знак: не теряй надежды, все устроится.
