Среди провожающих на пристани у широкой Нивы стоял и Демка – как обычно, самоуверенный, руки в боки, вид чуть более обычного вызывающий. Побывав в бане, укоротив бороду, он стал на вид совсем как прежде, только в глазах у него еще лежала нехорошая тень, и от взгляда его людей пробирала дрожь. Эти дни он был постоянно голоден как волк, но не одна Мавронья, а и другие бабы приносили ему всякую снедь, пользуясь заодно случаем поближе посмотреть на диво, и он уже заметно поздоровел. Народ толпами собирался подивиться на того, кто побывал «в навях» – скоро Демке это надоело, и он даже пару раз съездил по шее самым настырным мужикам, лезущим пощупать, истинно ли живой. Девкам и молодым бабам пощупать разрешал.
– А что, Демка, много ли див в навях повидал? – расспрашивали его.
– А Бога видел?
– А анделов?
– Чертей он смотрел! Кто же такого шалопута к Богу пустит!
– Ох, всяких я див повидал! – сидя на завалинке у своей избы, охотно рассказывал Демка собравшейся вокруг толпе. – На том свете растет лес дремучий, а над ним вечно гроза бушует, молнии сверкают! Лазил я по этому лесу, видел кусты огненные, а под ними, у корней – клады золотые! Только хотел взять – вылезло откуда-то чудище, как волк огромный, да и на человека малость смахивал. Стал я с ним биться, потом сел верхом, и понес он меня – через высокие горы, широкие реки, крутые берега!
– Хоть дедов-то своих видел?
– Какие ему деды – он их и не признает! – опять влезал ехидный старик Немыт, особенно не любивший Демку.
– Дедов – не припомню, – честно признался тот, – а видел я Хоропуньку.
В ответ раздались бабьи вздохи. Тело на озере нашли и вытащили на сушу. Оно сильно пострадало, но все же по остаткам одежды удалось опознать Хоропуна, да и других утопленников в последнее время не было. В тот же день его, отпетого отцом Ефросином, похоронили на сумежском жальнике – в той самой домовине, что осталась на Гробовище, наскоро вытесав к ней крышку. Все радовались: хоть одну беду избыли, обиженный мертвец не приволочет грозовые тучи на созревшие хлеба.
– И как он там, желанный мой? – спросила Агашка. – У Бога в милости?
– До Бога мы не дошли, а мы с ним там клады брали. Клады находили огромные – серебро и золото хоть возами вывози. Только девки нам мешали – бегали вокруг, заигрывали. Девки такие были… – Демка обрисовал руками в воздухе немалые достоинства тех девок, и послышалось хмыканье.
– Так ты давеча врал, будто вы с Хоропушкой на том берегу Игорева озера клады искали? – воскликнул Несдич, сбитый с толку. – Наяву вы их искали или во сне?
– Через те клады он и сгинул, – мрачно напомнил Кирша, Хоропунов шурин.
Демка задумался. После всего явь и сон так перемешались у него в голове, что он, не в силах разобраться, все это относил к видениям.
– Может, клады и взаправду были… – сказал он потом. – Да нет, кабы они были – серебро-то где? Как был двор у меня – три кола вбито да небом покрыто, так и есть.
– Только у молодца и золотца, что пуговка оловца! – засмеялся Сбыня.
– Так и будет, коли у тебя вечно пол под озимым, печь под яровым, полати под паром, а полавочье под покосом, – сказал Ефрем, помнивший, как в самый день Егория Вешнего застал в кузне Демку с Хоропуном, а при них добычи – два котла лесного сора. – Работать-то собираешься, коли из навей выгнали?
– А девки-блудни это верно, что были… – проворчала Агашка, тоже помнившая, как следила за мужем и его приятелем.
Демка не ответил и помрачнел. Нахмурился: его не оставляло чувство, будто он забыл нечто важное. Обвел глазами толпу, ища кого-то, а кого – сам не знал. Но Ефрем был прав: работать пора. Близилась жатва, за ней новая пахота – орудий разных требовалось много.
Даже родная кузница приводила Демку в смятение. Руки помнили рабочие приемы, сила возвращалась в мышцы, но, раз услышав из угла привычное: «Железо ковал?», он вздрогнул и застыл. Эти тонкие голоса помощничков тоже напоминали о чем-то важном, ускользавшем. Вроде они учили его делать что-то такое, чего он никогда раньше не делал… и почему-то это нужно было держать в тайне. Но что?
– как-то запел он за работой и в изумлении прикусил язык: это еще что? Откуда такое взялось в голове? Он и дальше помнил:
Какая еще свадьба? Чья? От этой песни веяло сладкими надеждами – блюдо столь мало знакомое Демке, что это чувство даже напугало. За этой песней стояла какая-то другая жизнь – но где она? На том свете?
