Кое-что из недавних событий он все-таки помнил, узнавал приятелей – не оставил полностью память на Темном Свете, и этому следовало радоваться. Он даже узнал Устинью. Но узнал – и только. Обрадовался ей не больше, чем Осташке с Костяшкой, только сильнее удивился.
– В осоку вынесло его. – Сбыня кивнул на озеро. – Хочешь глянуть? Только это плыть надо, а ты, поди, наплавался! Два дня тебя ловим, аки налима какого!
– Сам ты налим! Что случилось-то?
– Устяшенька! – вдруг раздался совсем рядом знакомый дрожащий голос. – Так что же – колечко-то? Отдала бы ты его мне. У тебя еще есть. А мне для Настасеюшки…
Все разом обернулись – возле них стояла бабка Перенежка. Видно, так и шла вслед за телегой из Барсуков и вот догнала. Ни домовина, ни оживший Демка – ничто не привлекало ее внимания, она видела только Устинью. А Устинья при виде старухи зарыдала в голос – та была как неотвязный призрак злой судьбы, бессмысленный и упорный.
– Ох, бабка! – Воята закатил глаза.
Потом его осенило – он наклонился, пошарил в соломе домовины, быстро нашел перстень с голубым камнем, повернулся к Перенежке и протянул ей:
– Вот тебе твой перстень! Носи на здоровье!
– Ох, желанной мой! – Перенежка приняла драгоценный перстень в морщинистую дрожащую ладонь. – Вот дай бог тебе… Как она обрадуется-то! Кровиночка моя!
Сжав добычу в кулаке, бабка шустро похромала прочь с Гробовища – пока не передумали и не отняли. А оставшиеся уже забыли и о ней, и о перстне.
– Ох, Демка, что у нас тут было-то! – Сбыня покрутил головой, не зная, как все это сразу рассказать. – В Купальскую ночь…
– Упыри вылезли! – наперебой заговорили парни.
– Из Черного болота!
– И лихорадка-бесовка из гроба вышла!
– Плясала вот прямо тут, чуть сто человек насмерть не заплясала разом!
– Сколько народу сгубила!
– Упыри по волости расползлись, тоже того…
– Они и сейчас еще там близехонько! – Радоча кивнул в сторону болота.
– А ты взял и сгинул без следа!
– Мы думали, тебя тоже навки увели, как Хоропушку!
– А потом старец озеро освятил, ты и вспыл!
– Какой еще старец?
– Отец Ефросин!
– Монастырский который!
– С какого хрена он тут взялся?
– Его Устинья с Куприяном привезли!
– Им владыка Новгородский такое благословение дал.
– Не им, а отцу Ефросину!
– Ну да. Но они в Новгород ездили за ним.
– За кем? За владыкой?
– За благословением.
– Кто ездил?
– Да Куприян же с Устиньей!
– И Вояту, вон, привезли.
– Ежкина касть, ничего не понимаю! – Демка опять взялся обеими руками за голову. – Пожалейте, братцы, меня, сироту! Дайте опомниться хоть малость! Это я тебе, Архангел Гавриил, жизнью обязан, да?
– Не мне. Устинье ты жизнью обязан, – ответил Воята. – Ее благодари.
Демка посмотрел на Устинью. Она так и сидела на песке, привалившись к стене домовины. Рыдать она уже перестала и почти успокоилась, но это было спокойствие полного изнеможения – не осталось сил ни радоваться, ни страдать.
– Благо тебе будь, Устинья Купри… Евсеевна! – торжественно сказал Демка. – Коли говорят, что я тебе жизнью обязан… Взять с меня нечего, ну, как сумею, может, отслужу… как в разум приду. Хоть шерсти клок…
– Да ты что, – окликнул Воята, – не помнишь, что…
– Молчи! – Устинья вскинула руку. – Не говори ничего.
– И то верно! – одобрил Демка. – Устинья – девка умная, состоятельная, всегда дело говорит. С меня сейчас толку, как с ежа молока, а с ужа шерсти. Я, считай, заново на свет родился, только что под себя не хожу… и то еще не знаю. Так чего, мне теперь в домовине жить? В Сумежье-то пустят меня, или осиновыми кольями прочь погонят? Ефрем небось избранился весь, что на работу не хожу. Загулялся на том свете…
– Поехали-ка домой! – Сбыня, устав от чудес, обхватил себя за плечи. – А то дотемна тут проваландаемся, упырям на корм пойдем. До Сумежья-то еще десять верст, а солнце, гляньте, садится уже!
Глянув на солнце, все очнулись и заторопились.
– Так вы чего – не брешете, про упырей-то? – спрашивал Демка, пока его сажали в телегу.
– А вот стемнеет – сам увидишь.
Никто, кроме Вояты и самой Устиньи, не знал о ее обручении с Демкой. Когда Воята, хмурясь, подсаживал ее в телегу, она сжала его руку и сделала глазами знак: помалкивай. Воята двинул головой и промолчал: дело не его, не ему и решать.
Льняные полотна из ларя с приданым Устиньи, мокрые и извалянные в песке, наскоро отполоскали, отжали, свалили грудой в телегу. Покачиваясь и подпрыгивая на лесной дороге, телега тронулась прочь от озера, к Сумежью. Устинья сидела, отвернувшись от Демки. В груди ее словно проворачивался нож. Она вернула Демку к жизни, но теперь поняла предостережение матери Агнии – поняла, что именно отняла у него на прощание Невея…
После молебна на Игоревом озере отец Ефросин оставался в Сумежье еще три дня. Тиун Трофим, имея на дворе много пустых клетей для сбора боярской дани и товаров, выделил одну, и в ней старцу устроили келлию; тот ни в чем и не нуждался, кроме как в лавке, чтобы спать, и иконке, чтобы молиться.
