Перед последним вечером Зеленой Пятницы парни из разных деревень сходились на бой – победившая деревня получала право все лето ходить на гулянья к девкам проигравшей стороны. Демка уже много лет возглавлял сумежских парней в этих делах. Вчера собирались на лугу, решали, куда идти драться в этот раз, и Демка сказал – в Барсуки, дескать, давно им лещей не отвещивали. Даже себе не хотел признаваться, почему именно в Барсуки, почему мысль о том, чтобы ходить на гулянья в Лепешки или Песты, казалась унылой. На кого там смотреть? Только при мысли о Барсуках в душе вскипала шальная радость и азарт предстоящего боя. Ни ради какого клада, пусть там хоть три воза золота, Демка не собирался этого пропускать.
– Демка, ну, пойдем! – уламывал Хоропун, который, как человек женатый, в весенних боях за будущих невест не участвовал. – Теперь-то мы уж ученые! Я молчать буду. Не ойкну, хоть что мне явись! Заговор буду говорить, я его весь помню! И про бога Мамонтия, и про Кита-рыбу! На сей раз взойдет, чтоб мне белого дня не видать!
– Пойдем к Мавронье, – Демка встал с лавки и взял приятеля за плечо, – она тебя спрыснет с трех угольков печных, чтобы отпустило. Хоропуша, нет там никакого серебра! Морочат нас навки! Забавляются! Да я им не потешка.
– Какое же морочат, когда сама дева Евталия сказала!
– Да видал я эту деву… в домовине.
Демка так это сказал, что стало ясно: ни с чем таким он больше дела иметь не собирается, твердо решил.
– Не пойдешь, стало быть? – насупился Хоропун.
– Не пойду. И тебе не советую. В третий раз, знаешь, или счастье, или того… пузыри на воде.
– А мне все равно! Пусть одно или другое. А дураком побитым я ходить не буду!
– Забудь, Хоропуша! – убедительно посоветовал Демка. – Много мы дурачеств делали, но с этим хватит уже.
– Не хочешь – я один пойду.
– Куда тебе одному – ты всякой пташки ночной боишься.
– Не боюсь! Это ты боишься!
Но в этот раз обычный прием не сработал: Демке просто надоело выставлять себя дураком, и он ответил лишь небрежной усмешкой. Храбрость свою он покажет нынче же, всей округе, более толковым способом.
– Так я один пойду. Бросишь, значит, друга?
– Ты один не пойдешь. – Демка глянул на него, полуприкрыв глаза.
– А вот пойду!
– Сиди дома, говорю! Нынче девки будут круги водить, пойдем лучше посмотрим. Живые девки лучше мороков.
– Куда мне за девками глядеть – меня и так блудником на всю волость ославили! Да и тебе! Борода поседеет скоро, а все на девок таращишься! Видит око, зуб неймет! Чего тебе глядеть на них – за тебя, вдовца, и хромая Лушка не пойдет, пока ты такая вот голь перекатная! Только и прибытку, что подбитый глаз! А добудем клад – девки сами к тебе сбегутся, выбирай любую, хоть Юлитку, хоть Ирицу, хоть Артемку поповскую!
Отчаяние сделало Хоропуна отважным, но Демка тем меньше хотел слушать эти поношения, чем ближе они были к истинной правде.
– Пасть закрой! Не тебе меня учить, как мне жить! Тоже, старец учительный сыскался!
– Уж и правда, нашел я себе приятеля хорошего! Шатун, голодранец, да еще и трус!
– А ты дурак!
– Да пошел ты к лешачьей матери!
С тем Хоропун и покинул Демкину избу, а тот с досады грохнул об пол горшок с шестка – осколки брызнули по всей избе.
Но хмурился Демка недолго: уже скоро за ним прибежали юные приятели. Вызов барсуковским был послан через младших отроков еще вчера. Местом встречи служило «барсуковское Победище» – широкая поляна, через которую проходила тропа на Барсуки, за мостиком через Болотицу. Когда сумежские прибыли, противники уже их ждали: издали в лесу был слышен перезвон гуслей. Бахарь, барсуковский гусляр, сидел на траве и пел, по обычаю подбадривая своих:
Десятка два барсуковских парней сидели и полулежали на траве вокруг Бахаря. При виде противников, показавшихся из леса на тропе, вскочили на ноги. А Демка, шедший первым, тут же запел в ответ:
У сумежан тоже был для этих дел свой гусляр: Святогость, еще один зять Параскевы, сам в прошлом знатный боец. Мужчины в возрасте, от женитьбы и лет до сорока, участвуют в боях на льду, в стенке, но в ярильские битвы за невест не ходят, и Святога поддерживал младших товарищей игрой – кулачный бой без песни и пляски не живет. Он заиграл, а Демка продолжал, направляясь к середине поляны:
