Не успел Вукол объявить печальные вести, как небо потемнело и разразилась гроза – хоть и без грома, зато с градом невиданной величины. Градины с голубиное яйцо молотили по крышам, по земле, тысячей ледяных кулаков стучали в закрытые заслонками оконца. От удара о землю они подскакивали и снова разлетались; нечего было и думать выйти из-под надежной крыши – голову проломит. Внутри у каждой градины белело мутное зерно, а окружала его оболочка из прозрачного льда, из-за чего они напоминали яйца каких-то зимних птиц Марены. Сумежане сидели по домам, твердя «Михаил-Архангел, святой отец святитель Панфирий, оградите железным тыном от земли до неба…» и выжидая, пока ледяное побоище прекратится. Гроза эта служила несомненной вестью, что Хоропун погиб дурной смертью, и никто не хотел попасть под тяжелую холодную руку неупокоенного мертвеца. Нашлось бы тело – лежать бы ему не на жальнике, а в Лихом логу, где кладут за оградками из кольев те трупы, коими нельзя осквернять мать-землю.
Гроза миновала только в вечерних сумерках. Вся земля была густо усыпана ледяными яйцами – не пройти. С тех пор сумежане, завидев в небе темную грозовую тучу, показывали на нее и говорили:
– Вон, Хоропун идет!
И крестились.
Гроза та оказалась последней пакостью ушедшей зимы. Мертвец излил свою ярость, и уже назавтра погода установилась ясная и теплая. Развернулись листья, прогрелась земля в распаханных бороздах, и старики постановили, что пришло время сеять. Коровы на свежей траве стали давать больше молока, но щи хозяйки варили из сныти, щавеля, крапивы и лебеды – квашеная капуста прошлой осени почти у всех уже вышла. Бабы и девки высаживали на огородах капустную рассаду и огурцы. Сеяли горох, а как появился дубовый лист и зацвела черемуха – и пшеницу. Из остатков прошлогодней муки пекли пироги и носили их к часовне Евталии: «прекрасная дева» уже прочно утвердилась в умах как покровительница волости. Идол каменный, вопреки обещанию, пока в песок не рассыпался, но прятался в зазеленевших кустах позади часовни и вел себя тихо.
Запели соловьи, и молодежь по вечерам ходила к роще за Меженцом их слушать. Много было толков про весенние чудеса, про исчезновение Хоропуна – не сказать, чтобы
– Ты смотри, – как-то вечером перед одной из первых весенних гулянок сказал ему Ефрем, будто между делом. – Мои две девки этим летом в невесты вышли, если будет им какая обида, я тебе вот этим молотом голову расшибу.
Демку аж в жар бросило, когда дошло, почему Ефрем ему это говорит. Тот имел в виду своих дочек, старших внучек Параскевы, на Зеленую Пятницу надевших поневы и с тех пор считавшихся взрослыми.
– Да ты что! – Демка бешено сверкнул глазами на Ефрема. – Я тебе что, коркодил какой? Пес бесстыжий? Да… да кабы Килька доносила, у меня, может, свои почти такие были бы!
К его тридцати без чего-то он уже мог бы иметь дочерей, готовящихся надеть поневу. Если бы жил путем, как все люди…
Ефрем ушел домой, а Демка еще долго сидел у порога кузни, глядя в закат за широкой Нивой. На гулянку ноги не шли, будто цепями железными опутанные. Ему ли с девками водиться – еще пара лет, и самые юные из новых невест будут годиться ему в дочери. А слава у него такая, что отцы этих дочерей ему не доверяют. Помнят, поди, почему он на Кильке-то женился… Еще прошлым летом это все Демку не волновало. Но нынешней весной тот свет уж слишком близко и пристально взглянул ему в глаза. Поневоле задумаешься: по какой тропе бредешь и куда она тянется. Дураком надо быть, чтобы не думать…
Однако вечера наступали долгие, светлые, а дома и словом не с кем перекинуться. Если и зайдет Мавронья – будет сидеть вздыхать, тоску нагонять. Однажды явилась Агашка во вдовьем платке и принялась Демку попрекать: мол, сбил Хоропунюшку с толку, завел в болото, погубил, ее горькой кукушкой оставил… Пока муж был жив – звала блудником бессоромным, и, кстати, напрасно, а как сгинул, так стал Хоропунюшка! Демка не знал, как ее выжить, пока не рубанул: рано, мол, ты, вдова молодая, по холостым мужикам пошла, и сорока дней не выждала. Агашка живо вскочила и вылетела прочь, осыпая его бранью. Она была не прочь снова пойти замуж, как минует срок вдовства, и заботилась о своей чести.
