«Ты про папоротник-то что, пошутила? – спросил Демка нынче утром, когда Устинья, вновь принявшись за хозяйство в Куприяновой избе, подавала мужчинам яичницу с копченым салом и тощие весенние блины. – Или правда хочешь перстень из-под корня?»
«Какая шутка? – вместо племянницы ответил заметно повеселевший Куприян. – При народе объявлено, зарок дан. Кто принесет золотой перстень из-под папороть-травы, тот и будет нам жених. Да, Устяша?»
«Миколка, может, пошутил, – Устинья взглянула на старика, – а я уж слово дала, так тому и быть».
«Миколка, так это сказка, про перстень, или правда?» – приступил к нему Демка.
«Ранние люди сказывали, есть такое чудо в свете! – сказал Миколка. – Я мыслю, кого бог Устяше в мужья судил, тот и золото под корнем найдет».
Устинья только вздохнула, не поднимая глаз. Ей, похоже, все женихи были желанны одинаково мало.
«Хочешь счастья попытать, а, Демка?» – смеясь, подначивал его Куприян.
«А я, что ли, хуже других? – с вызовом ответил тот. – Где-то ведь и для меня счастье припасено. Может, как раз под тем кустом!»
Помня Хоропуна – ходил три дни, принес злыдни, – он не так чтобы верил в возможность пойти в лес и найти счастье. Кто на такую приманку поведется, сам добычей станет. Но Устинья… Как он не верил, что она выйдет замуж ради перстня из-под корня папоротника, так она и Куприян не верили, что Демка не шутя думает поискать это чудо. Но если это все же возможно… Не по шерсти рыло, убеждал он себя, этого нам и не донюхаться! Но вопреки всему решимость в нем крепла. Пусть он Устинье не пара, но никого другого во всей волости он бы за эту пару, достойную ее, не признавал. Радимка, что ли? Лупандя? Сбыня и Домачка из Сумежья? Да они кто – мальцы! А он, Демка, уже с волколаком бился! Не желая быть поднятым на смех, он пока молчал, но от самой возможности достичь такой награды в груди разрастался теплый пузырь счастья. Казалось, заполучи он Устинью – мигом сам станет совсем другим человеком, в пять раз лучше нынешнего. Это было все равно что воображать себя в сказке – тем царевичем, что мог верхом подскочить до оконца самого высокого терема и в нем поцеловать царевну. Демка знал: не версту он тем царевичам, – но мысли о таком чуде грели и веселили. Как в детстве, когда, вооружившись палкой и круша заросли крапивы, так легко было вообразить себя витязем, богатырем Добрыней… Пока Деряга не погнал опять в кузню мехи качать.
Еленка не удивилась тому, что, кроме Куприяна, ее послушать явились Егорка и Миколка. Но все же явно была смущена, теребила край завески, поджимала губы. Никто ее не торопил, знахари невозмутимо ждали. Раз сама напросилась на разговор – дойдет и до дела.
– Вот что, отцы мои, – наконец Еленка решилась. – Дурное дело сделалось… да уж что теперь… Я тоже виновата, не доглядела… А девка… ну, что с нее спросить… он же ей отец родной… Уж какого бог послал… того не переменишь.
Демка не понял в этой сбивчивой речи ничего, но пристальным взглядом отметил, что остальные не так уж удивились. Егорка кивнул: мол, я так и думал; Миколка сделал опечаленное лицо. Только Куприян живо вскинул брови и воскликнул:
– Так
– Он. – Еленка сокрушенно опустила голову. – Воята Новгородец… жизни его грешной конец положил. Там, в Крушининой старой избе. Он мне-то сразу рассказал, чтобы я больше не боялась, не ждала. Я с первого дня и знала… что я вдова. Его бы сжечь, по-хорошему, да Вояте было недосуг, а я и подумать не могу – воротиться туда. Пусть, думала, лежит… сам не встанет…
– Однако же встал, – буднично заметил Егорка.
– Не мог он сам встать, – возразил Куприян, глядя на Еленку и ожидая истинной причины.
– Не сам, – подтвердила та, не поднимая глаз. – Подняла его…
– Кто? – настойчиво уточнил Куприян.
– Девка моя…
…Трижды подряд в ночных снах к Тёмушке являлась дева Евталия. «Отец твой родной лежит в глуши лесной… – шептал прямо внутри головы жалобный голос. – Непогребенный, неоплаканный. Некому за него помолиться, некому помочь ему с белого света уйти. Так и будет лежать, маяться. Косточки его сгнили, а духу покоя нет и не будет, пока не отпустят его на божий суд. Помоги ему, Тёмушка. Ты дитя его единственное, нету у него никого больше на всем свете. Ты ему не поможешь – никто не поможет…»
