– Ох, сестрица Огнея, сестрица Ломея, не ходите в Котлы! – застонала третья. – Была я там, хотела в мужика одного войти. Думала, обернусь соринкой, паду в молоко, он станет пить да и меня проглотит! Вот тогда я и разгуляюсь, буду его мучить гораздо, трясти, будто лист осиновый, пока вовсе не изведу! А он, вишь, догадался: глянул в кринку, меня увидел, вынул да и замазал в сажу у чела печи! Ох, и худо мне пришлось! Как печь разожгут – жжет меня и печет! Недели три терпела я муки невиданные! Только нынче стали печь поправлять, я и выскочила! Теперь вот бреду – заклялась я ходить в деревню Котлы!
– Тогда и мы не пойдем!
– Ох, ох, разбранит нас сестрица наша старшая, Плясеюшка! – застонала Ломея, раскачиваясь; ее руки, ноги, шея, даже спина изгибались, как сломанные стебли.
Три девки отправились в сторону озера: Трясея шла между Огнеей и Ломеей, а они поддерживали ее на ходу.
Они уже скрылись, но Устинья еще долго сидела на бревне, не смея пошевелиться. Потом перекрестилась. Посмотрела на перстень на своей руке. Перстень-то, видать, и впрямь непростой! Что говорил Миколка: кто таким владеет, тот видит клады под землей, слышит речи трав и животных, а еще защищен от чужого колдовства… Кладов она пока не видела, зато увидела трех лихорадок. А они ее не увидели. Обычно бывает наоборот: незримые бесовки свободно выбирают жертву, оставаясь невидимы для нее. Выходит, перстень сделал все наоборот: духи стали видимы для нее, а она для них – нет.
Вообразив, что было бы, если бы все три, разозленные неудачей с мужиком из Котлов, разом набросились на нее, Устинья зажмурилась. Потом с трепетом стянула перстень, тщательно завязала в платок и сунула обратно за пазуху. Даже думать не хотелось – идти к Игореву озеру, куда ушли лихорадки, ступать в их следы: тут уж точно здоровой не бывать.
Да и мысль расстаться с перстнем уже не казалась Устинье доброй. У нее будто прояснилось умственное зрение, и она усомнилась: а точно ли мать, матушка Фотинья, к ней приходила во сне? Или кто другой под ее личиной? Если на ночь надевать перстень – тогда и во сне она всякого увидит в истинном облике?
Еще раз перекрестившись, Устинья встала с бревна и пустилась назад в Барсуки. Одно ей было ясно: лесной перстень – слишком ценная вещь, чтобы распоряжаться им, не подумав.
Под вечер Демка выпросил у Мавроньи два блина, завернул в лист лопуха и вернулся в кузницу. Там он разложил блины по дальним углам, а сам подошел к наковальне и позвал:
– Братья-помощнички, Кузька да Демка! – Имена их ему однажды сообщил Деряга, но велел не трепать попусту. – Блинов покушайте, моего горя послушайте! Дело у меня такое… не знаю, как и приступить. Бродит по волости волколак… бывший поп наш, отец Касьян. Только не попом бродит, не человеком, а полузверем с волчьими ногами и хвостом. Воята Новгородец его бил-бил… не убил, а если убил, то не до конца. Неупокоенный дух на волю выбрался. Чем его теперь угомонить? Прежде был он оборотнем, а теперь чем его упокоить, когда у него и тела-то нет?
Некоторое время стояла тишина. Демка с замиранием сердца ждал ответа. Ему мерещились в углах легкие звуки, но помощнички молчали. Неужели и они не знают?
И когда он уже почти утратил надежду, из одного угла спросили:
– Железо ковал?
– Ковал… – ответили из другого; оба голоса чуть причавкивали, но звучали задумчиво.
– А в песок совал?
– Совал…
– А колдуна-двоедушника одолевал?
Опять повисла задумчивая тишина.
– Слышь, брат? – потом сказал кто-то из помощничков.
– Ну?
– Помнишь, Славоша все хотел меч-кладенец ковать?
Славоша? Демка сроду не слышал такого имени.
– Ты вспомнил! – Второй голос удивился. – Это ж до Деряги еще…
– Что за Славоша? – осторожно вмешался в беседу Демка.
– А был у нас тут такой молодец, Славошей звали, – охотно пояснил голосок. – Завара у него поначалу в подручных ходил.
– А Завара – это кто?
– За ним был Деряга, сын его.
– Дерягин отец? – Демка запомнил Дерягу угрюмым стариком с седой бородой, и отец того для Демки был жителем былинный времен. – Так ваш Славон, поди еще князя Игоря с воеводой Добрыней застал!
– Неет, при Добрыне был тут кузнецом Осмуд-варяг, – засмеялся голос. – Славон много после него. Был он молодец, всей волости на зависть: и собой хорош, и удал, и силен как бык. Ковал он и топоры, и копья, и стрелы, и косы, и сошники, и что хочешь, а того ему было мало. Хотел он меч-кладенец сковать, чтобы был лучше басурманских. Ну, поднес он нам сладкой кашки да медовой бражки, мы его и научили…
– Чему научили? – спросил Демка.
Он понял намек, но не было у него никого, кто приготовил бы достойное угощение для помощников.
– Нету у меня больше, чем угостить. Завтра чем Ефрем покормит, вам принесу. Только скажите.
– Научили мы его взять крицу железную, – с сомнением все же начал рассказывать голосок, – и на три года в землю закопать. Потом достать, от ржи очистить…
– На пруты расковать…
– Те пруты переплести и сызнова расковать…
– Сызнова переплести – и так трижды по три раза.
– Потом сделать заготовку наподобие клинка…
– А ту заготовку зарыть надо в болоте при полной луне…
