Цветки в горшках распахнулись, бесстыдно явили мясистые рыльца. От них потянуло запахом яблочных паданцев. Тогда, в те первые дни, Уоллас был удивлен, обнаружив, что цветки нравились Иму сильнее, чем Черенку. Долговязый трактирщик любил курить на крыльце рядом с ними, а толстяк растения будто не замечал. Ровно так же, как прочие эльфы.
Потоптавшись, Уоллас осмотрелся по сторонам, поймав на себе сумрачный взгляд сидящего под стеной хья, и поплелся туда, куда его отослали: к остальным выродкам. Распахнул тяжелую, с огромным перекидным замком дверцу хлева. Уроды со звоном задергались на цепях, закряхтели, взмесив дерьмо под ногами, и вдруг притихли, распознав свояка. Уставились снизу вверх, настороженно, желтыми глазами с полоской зрачка. Сквозь навозную вонь от них несло Лесом, – и узнавание защемило под ребрами.
Уоллас коротко рыкнул, засадив кулаком по стене – хмыри одновременно вздрогнули. Потом он сделал шаг внутрь. Осторожно наступил туда, куда выродки не дотягивались, – там не было ни помета, ни ошметков помоев, – и протянул свою серую руку. Пофыркав под пальцами, хмыри покорно сели на задницы, прямо в собственное дерьмо.
Нет, он не смог принудить себя с ними остаться. Тяжело дыша, Уоллас вышел, оперся о рельефную стену сарая, затем сполз по ней до земли и уткнулся плоской мордой в ладони. За его спиной выродки заволновались, зазвенели цепями и начали тоскливо скулить. Будто свора псов без хозяина.
Под самой крепкой стеной хмыриного хлева он устроил что-то вроде навеса. Получившуюся покатую крышу накрыл дерновыми лоскутами, на подстилку надергал болотной травы, земляными бортами огородился с боков. Им великодушно распорядился отдать пару тряпок и подгнивших шкур для тепла. Кое-как подсушив их, Уоллас стал укрывать на ночь ноги. Спустя пару ночей он обтянул каркас стен изношенными смоляными холстами, – и сделалось совсем хорошо.
Соседство хмырей быстро перестало мешать. Он вычистил все скопившееся в хлеве дерьмо, – выродки тыкались под руки и топтались, радуясь, что он шурует под их ногами рогатиной. Истомившись в неволе, они принимали уборку за развлечение, заваливались на спины и подставляли бледно-розовые, все в грязи животы. Когда случился дождь, Уоллас разомкнул цепи и без дозволения Тохто выгулял уродов под струями.
Свора бесновалась от счастья. Никто не попытался сбежать.
Так присмотр за выродками стал делом Оласа. Теперь на закате он убирает навоз, а на восходе приходит с парой ведер смердящих тухлым помоев, ставит в загон и наблюдает за пиршеством. Приходится бдить, чтобы всем доставалось вровень жратвы. Насытившись, хмыри сворачиваются в клубки, ложатся плотно, как чешуя, бок о бок, словно не они только что пытались соседей задрать.
Конечно, эльфы-батраки счастливы повороту, – им больше не приходится собой рисковать. Пожилой трехпалый батрак даже отдал Уолласу кость из собственной миски, и на обожженном лице его промелькнул серпик улыбки. На другой день Уоллас помог докатить тяжелую бочку, но взамен не получил ничего, – потому что у батраков, кроме мисок, тоже своего не было.
На грани между явью и сном наплывают тяжелые ладьи саркофагов, бьются, толкаются, и глухие удары бортов отдаются болью в висках. Поток дремотной Воды подхватывает и несет в прошлое, прямо к усыпанной самоцветами каменной гробнице под сводом Врат Небесного Дома. Там обрел покой прах Рыжего Яромана, основателя рода Яблочных гномов. Он гарантом добрососедства остался на вечный покой у людей.
Изваяние Яромана возлежало на драгоценной плите в его собственных, потемневших от времени парадных доспехах, с кованой секирой на плече и с каменной бородой, такой длинной, что она змеилась по полу до самого выхода. Пока взрослые возносили молитвы, Уоллас слушал их заунывное пение и со скуки воображал, как упирается ладонями в холодную поверхность плиты и, пыхтя от натуги, сдвигает в сторону крышку. А оттуда, будто из люльки младенчик, ему ухмыляется заплесневелый труп старика.
Один раз Уоллас не вытерпел. Страх подмыл и выплеснул его прочь из гробницы. Маленький Уолли выскочил на мороз, – неповоротливый колобок в едва сгибающемся тулупе и простецких войлочных башмаках. Он бежал, бежал, и до самого хозяйкиного дома казалось, будто мертвый воин топает за спиной, бряцая золотыми доспехами, и ползет по земле его борода.
Прочий горный народ покоился под горами, в глубинных лабиринтах Яблочных Чертогов. Где от вечного холода даже летом приходилось кутаться в овчинные шубы и двухслойные шерстяные порты, а потеряться получалось так просто, что все спускались только с клубком бечевы у ремня. Старцы любили говаривать, что ходы забирались в самое чрево земли, где живым уже не было места. Там кипело чистое золото, вздымаясь тяжелыми кочками огненных пузырей.
