- Нет, нет, нет! - проговорила вдруг Наташа, качнулась с носка на каблук и, неожиданно, запрокинув голову вверх, взвыла. Да как взвыла! Многие из тех, кто был в зале, присели, зажимая уши, в руках большинства мужчин появились пистолеты, "дерринджеры" и "штайры" всякие. Василий Васильевич, снимавший у входа в залу обязательную для парадной формы саблю, - неужто танцевать собрался после ранения? - обнажил клинок и застыл в дверях в позиции, выдающей в нем неплохого саблиста.
Понимая, что происходит что-то неправильное, я попытался приобнять девушку, которую трясло, как в лихорадке. Вот уж не знал, что держа такую аппетитную блондинку в объятьях, буду мечтать, чтобы нас "застал врасплох" ее папа.
Папа не замедлил явиться.
- Гном, у гнома, камни дома! - продолжала кричать Наташа, - возьми камни, три камня, три карты, тройка, семерка, туз! Здравствуйте, господа! Верь - не верь! Дверь! Смерть!
- Пустите, Корнеев, это что-то бессмысленное, это бред! Она больна!.. Доктора!
Пристав ловко оттеснил меня от дочери, подхватил ее на руки и почти бегом рванул к входной двери, чтобы столкнуться с бледным, но решительным Василием Васильевичем.
- Уложите ее на диван,- распорядился агент, указывая саблей на канапе, стоящее около входа, - сейчас доктор подойдет, доктор!
- Доктор! - взревела толпа, и вытолкнула из своей массы Игнатия, в черном фраке и белом галстуке бабочкой. Через плечо у него была повязана белая лента, на манер орденской. За распорядителя танцев он сегодня. Да где ж Виталя?
Доктор рысцой стал приближаться к девушке, но она, вдруг, с неженской силой отбросив пристава, растянула губы в страшной ухмылке:
- Я достала смарагды!
С этими словам она подтянула колени к груди, сжалась в комочек, вспышка! И она исчезла, только на диванчике остался неровный опаленный след, повторяющий форму ее тела.
***
Сказать, что все были в замешательстве и смятении - значит не сказать ничего. Василий Васильевич и Иван Сергеевич убежали распоряжаться, приказав всем оставаться на местах, как в недоброй памяти "Розовом какаду", я сидел, зажав голову руками, кто-то уже что-то пил, чем-то закусывал, в воздухе клубился дым, танцы, понятное дело, отменили, кругом судачили о порталах и их формах. Не приходилось слышать о таких порталах, это точно! Бред Наташи слышали многие, так что толкователей ее слов нашлось предостаточно. Да и выразилась она яснее ясного. Компания офицеров, не теряя драгоценного времени, установила какой-то стол и засела писать отчеты.
- Вот сука-то! - какой-то поручик не выдержал и стукнул ладонью по столу. - Чего ей не хватало! Все всегда к ее услугам! Нет, смарагдов захотелось! Знал я, что у баб от брюликов крышу сносит, но на Натаху не думал! Вот же тварь паскудная!
***
Я неторопливо снял белую перчатку с правой руки, скомкал в кулаке и бросил на стол перед поручиком. Она чуть проехала по полированной поверхности и совсем легко толкнулась поручику в грудь. Хорошо получилось, эффектно.
Сказать, что он покраснел, означает не сказать ничего. Хорошо, что его оттащили сразу - разорвал бы меня, как Тузик грелку. Ко мне немедленно направился немолодой и по виду добродушный штабс-капитан.
- Это оскорбление, мил-сдарь! - несколько недоуменно обратился он ко мне. - Имею честь представиться, гарнизонный командир, военный комендант Сеславина, штабс-капитан Игорь Иванович Илютин. Видимо, секундант оскорбленного вами поручика Свечникова, кроме меня тут некому-с.
Так вот ты какой, северный олень! И не толстый совсем, скорее, широкий и плотный, похожий на борца.
- Не оскорбленного, но вызванного на дуэль, - поправил я штабс-капитана, мысленно восторгаясь его ловкостью. - Это он произвел словесное оскорбление. Свидетелей куча. Будем обращаться в суд и собирать показания?
- Нет, что вы, какой суд, - сразу сдал назад штабс-капитан. - тут дело посерьезнее гражданского суда, по которому вам, кстати, как лицу, оскорбившему офицера, на каторжные работы бы светило.
Я, конечно, знал о таких законах - оскорбление офицера, действительно, каралось ужасно сурово - если бы я ударил этого офицерика, то получил бы лет пять каторжных работ, независимо от того, подавал бы он заявление в полицию, или не подавал. И погиб бы там на второй день от несчастного случая. А, учитывая мой характер, может, и на первый. Если бы я бросил перчатку ему в лицо, плюнул бы, или еще что такое учудил - опять же на пять лет бы законопатили, и погиб бы я на первый день. Но физического контакта с личностью поручика не было, так что мой бросок перчатки мог считаться только оскорблением чести и достоинства. Я ж перчатку на стол бросал, все видели. А если поручик обратится в суд, то ходить ему оплеванному до первого офицерского собрания, на котором ему предложат, вежливо так, покинуть ряды, и не позорить их своим присутствием. Мне суд припаяет... или ничего не припаяет, учитывая, что я имел право вызвать офицера на дуэль - как преподаватель Тверской академии, имеющий право на классный чин. Или уж года три каторжных работ, и погибну я... сами понимаете.
