Конечно, его жизнь не столь иллюзорна, как эти пестрые платья, сверкающие автомобили, улыбчивые лица-маски, проплывающие мимо. Но как же он живет? Что это такое: эти пробуждения в десять или одиннадцать утра, иной раз даже и в полдень; пробуждения с глубоким отвращением к своей комнате, книгам, одежде, к самому себе? Каждодневная мысль, что денег у него нет, и эти вечные размышления, где бы их достать: у какого знакомого или незнакомого человека и каким способом. Каждодневное ощущение голода (с самого утра) - им, Тобиа-сом, упорно игнорируемое. Каждодневные препирательства со старой хозяйкой, требующей плату за комнату. Затем - ежеут-реннее безрадостное выползание из дома, отвратительного ему, как и та бесконечно-длинная улица, на которой дом стоит и которая, словно в насмешку, носит имя великого философа" (чьи труды он, Тобиас, когда-то читал и который всегда представлялся ему строгим отцом семейства, грозящим свои детям клюкою).
1. Меблированная комната
2. Имеется в виду Кантштрассе.
Необходимость с нечистой совестью выпрашивать деньги в кафе или редакциях журналов - у людей, которые удивленно выпускают ему в лицо дым сигары или с досадой от него отмахиваются. Эта пустота в мозгах, отвратительная затаенная обида, которая делает его несправедливым к любому человеку в приличном костюме, с довольным лицом и уверенной походкой. И последнее: вечер - это страшное проклятие, стягивающее его по рукам и ногам, приносящее адскую тревогу, заставляющее вертеться юлой.
"Ночной звонок в аптеку". Итак, позвонить и ждать…
Вот загорелся свет, окошечко распахнулось. Аптекарь высунул лысую голову.
- Господин доктор…
- Ну, опять здесь?… Вы что же, раньше не могли прийти?
- Прошу прощения, я старался… Но лысина уже исчезла.
Старался - что? Старался бороться, как почти каждый вечер, и, как всегда, был побежден. Остается только пожать плечами!
Аптекарь появился снова:
- Три марки пятьдесят. Тобиас пробормотал:
- Столько у меня с собой нет.
- Ладно, - сказал аптекарь, - я запишу еще раз. Но берегитесь, если не заплатите вовремя: надеюсь, вы меня поняли!
- Большое спасибо, - прошептал Тобиас. - Доброй ночи.
Нет больше ни мыслей, ни забот: ведь он держит бессмертный яд в руках, молитвенно сложив их вкруг шестигранной бутылочки. Он сам теперь жизнь, и биение его сердца заглушает все звуки мира!
В кафе, в уборной, он одну за другой сделал себе три инъекции; снова бережно закрыл склянку и коробочку для шприца, сунул их в карман брюк.
Теперь он почувствовал себя свободно и легко, настроился на игру - этакий юный бог!
Он, сияя, вернулся в кафе и улыбнулся молодым женщинам, окинул надменным взглядом их кавалеров. Стоит ему захотеть, и он, как божественный Икар, улыбаясь, воспарит к потолку, с песней выскользнет из окна над полосатой маркизой и, закружившись, взлетит к шелестящим звездам…
Упругим шагом вошел он в зал и подсел к освещенному мраморному столу, к беседующим дамам и господам. Он попросил кельнера принести ему терпкую папиросу - верную спутницу в печали и радости - и закурил.
Но, взглянув вверх, он увидел за струей благовонного дыма, выталкиваемого его ртом,
Почему так исказились лица сидящих напротив - лица, только что улыбавшиеся? Что означают косые взгляды, которые эти люди бросают на него, а потом многозначительно переглядываются?
Вот они уже склонились друг к другу и шепчутся…
Он напряженно вслушивался… И тут, не оно ли тут прозвучало? Разве он не расслышал отчетливо то самое, то фатальное слово, которое исполинской аркой перекинулось над его ночами и (будучи, как ясно уже по звуку, безжалостной машиной) медленно его расчленяло:
Оно отсекает от него кусок за куском, пока - когда-нибудь, скоро - не изничтожит совсем.
Вот, тот господин (…ужас бледной тенью метнулся в глазах Тобиаса…) совершенно отчетливо - невероятно тихо, но внятно - произнес:
- Эта скотина каждый вечер накачивается кокаином! Ох, тут-то сердце и заколотилось барабанной дробью, тут
