Цветок был неразрывно связан с ним самим, стал частью его жизненного комфорта. Господин Михаэль с удивлением вспоминал о том времени, когда жил без цветка. Теперь он часто, упрямо поджав губы, отправлялся прогуляться по лесу, взбирался на Одилиенберг. И когда однажды солнечным вечером отдыхал на поваленном стволе дерева, в голове молнией сверкнула мысль: именно здесь, где он сейчас сидит, когда-то стоял его одуванчик, Эллен. Наверняка все произошло здесь. Тоска и смешанное со страхом благоговение охватили тучного господина. Как много всего изменилось! С того вечера и до сего дня… Он наклонился и повел дружелюбными, слегка затуманенными глазами над сорняками, которые были сестрами, а может, и дочерьми Эллен. Долго сидел, задумавшись, - а потом его гладкое лицо дернулось в плутовской улыбке. О, теперь его любимый цветок получит, что заслужил! Если он, Михаэль, выкопает какой-нибудь одуванчик, дочку покойницы, и посадит у себя дома, будет растить и лелеять, то
Каждый день счастливец со злокозненным благоговением поливал новое растение и приносил поминальные жертвы покойнице Эллен. Она - в соответствии с законом, под угрозой применения полицейских мер - вскоре вынуждена была смириться, не получала больше ни наперстка, ни еды, ни денег. Часто, лежа на софе, господин Михаэль, как ему мнилось, слышал ее хныканье, ее протяжные стоны. Самоуверенность господина Михаэля достигла немыслимых высот. Временами на него накатывала чуть ли не мания величия. Никогда еще его жизнь не протекала так радостно.
Когда однажды вечером он, довольный, вернулся из конторы к себе, экономка прямо у двери спокойно доложила ему, что во время уборки столик перевернулся, горшок разбился. Растение,
Тучный господин Михаэль захлопнул входную дверь, всплеснул короткими ручками, взвизгнул от счастья и, обхватив удивленную экономку за ягодицы, поднял ее вверх, насколько позволяли его силы и высота потолка. Потом, вихляя бедрами, направился по коридору в спальню - со сверкающими глазами, до крайности возбужденный; он громко сопел и топал; губы у него подрагивали.
Его не в чем упрекнуть: ни единым, даже самым потаенным помыслом не желал он смерти этого цветка, даже
Он- таки одурачил лесную братию.
Он тотчас решил отправиться к святой Одилии, вверх по горе через этот дурацкий вечно брюзжащий лес. Мысленно он уже размахивал черной тросточкой. Цветы, головастики, да даже и жабы могут не сомневаться. Он будет убивать их, сколько душа пожелает. Плевать он хотел на все эти одуванчики.
Злорадно посмеиваясь, тучный, прилично одетый коммерсант - господин Михаэль Фишер - раскачивался в кресле-качалке.
Потом вскочил, нахлобучил на голову шляпу и устремился мимо пораженной экономки на улицу.
Он громко смеялся, пофыркивал… Так, со смешками, и исчез в сумраке горного леса.
