С судорожным усердием уговаривал он себя, что все это, скорее всего, ему приснилось; однако царапины на лбу были настоящими. Значит, и впрямь существуют вещи, в которые невозможно поверить. Деревья гнались за ним, они взбеленились из-за этой мертвой. Он сидел, сгорбившись, и, к изумлению подчиненных, даже не обращал внимания на жужжащих мух. Потом опять начал придираться к ученикам, забросил свою работу, расхаживал по конторе. Многие видели, как он ударяет кулаком по столу, раздувает щеки, кричит, что, дескать, когда-нибудь наведет порядок - здесь в конторе и повсюду. Им, дескать, мало не покажется. За нос себя водить он никому не позволит.
На другой день, когда он занимался подсчетами, неведомая сила неожиданно настояла на том, чтобы он отписал одуванчику десять марок. Он испугался, пустился в горькие размышления о своей беззащитности и попросил прокуриста закончить подсчеты вместо него. После полудня он сам с молчаливой холодной сосредоточенностью отложил деньги в особый ящик; после пришлось даже открыть для одуванчика банковский счет: что поделаешь, господин Михаэль так устал, ему хотелось покоя… Вскоре та же сила заставила его делиться с погибшим цветком едой и напитками. Для Эллен каждый день ставили на стол наперсток, рядом с прибором господина Михаэля. Экономка всплеснула руками, когда хозяин впервые сделал такое распоряжение; но все ее попытки что-то возразить пресекались с неслыханной яростью.
Он каялся, каялся в таинственном грехе. Этот прежде невозмутимый коммерсант воздавал одуванчику божественные почести и утверждал теперь, что каждый человек имеет свою религию; что необходимо, дескать, вступать в персональные отношения с непостижимым божеством. Мол, существуют вещи, которые понимает не всякий… В его обезьяньем личике, когда он рассуждал о столь серьезных материях, появлялось что-то страдальческое; к тому же он похудел, глаза у него ввалились. Убитый цветок, словно совесть, незримо присутствовал абсолютно во всех его делах, начиная с важнейших и кончая мелкими, повседневными.
Солнце в те дни часто согревало своими лучами город, собор и Замковую гору, согревало со всей полнотой жизни. И вот однажды утром суровый коммерсант расплакался, стоя у окна, - впервые со времен детства. Внезапно зарыдал так, что сердце чуть не разорвалось. Всю эту красоту у него украла Эллен, ненавистный цветок: все красивое, что он видит вокруг себя, она теперь предъявляет ему в качестве обвинения. Ведь солнце светит, а она не видит его; и аромат белого жасмина вдыхать не может. Никто не придет на место ее постыдной смерти, никто не прочтет там молитву… Все это она бросала ему сквозь зубы (как ни смехотворно такое выражение применительно к одуванчику), а он лишь заламывал в тоске руки. Ей, дескать, во всем отказано: в лунном сиянии, в
Между тем он ожесточился и с Эллен теперь обращался пренебрежительно, методом быстрых атак пытался
Только потому, что она, кажется, очень настаивала, он все-таки посвятил памяти о ней половину дня.
В компании сослуживцев однажды зашел разговор о любимом блюде. Господин Михаэль, когда его спросили, какое кушанье предпочитает он, подумав, холодно бросил: "Одуванчик; одуванчики - мое любимое блюдо". Тут все расхохотались, но сам господин Михаэль сжался на своем стуле в комок: слушал, стиснув зубы, их смех и наслаждался яростью одуванчика. Он ощущал себя ужасным драконом, благодушно глотающим живую плоть; мелькнула мысль о чем-то смутно-японском, о харакири. Но в потаенных глубинах своего естества он ожидал от Эллен тяжкого наказания.
Такую партизанскую войну он вел с нею непрестанно: он непрестанно балансировал на грани смертной муки и восторга; со страхом наслаждался гневными ее выкриками, которые, как ему казалось, иногда слышал. Он каждодневно измышлял новые козни; и нередко на полчасика прибегал из конторы домой в крайнем возбуждении, лишь для того чтобы без помех обдумать план дальнейших действий. Так - в тайне - и протекала эта война, о которой никто не знал.
