Кто-то коснулся его плеча, и Штефан разлепил веки. Рядом стоял мужчина в форме. «Вашбилетпожалста!» — сказал он, но Штефан понял не сразу, словно, пока спал, забыл весь английский. Кондуктор прокомпостировал билет и ушел.
Небо стало розовато-лиловым, холмы отбрасывали длинные синие тени. Пока Штефан спал, ветер бил ему в лицо. Штефан замерз. Он закрыл окно, вытянул онемевшие ноги и вытащил из кармана сигарету, мысленно благодаря Джорджа за то, что оставил в куртке целую пачку. Куртку Штефан позаимствовал, точнее, украл. Вот только спичек не оказалось. Можно пройтись по вагонам и попросить огоньку, но ведь он вор и беглец. «Фрицево отродье!» — скажут пассажиры. Штефан сунул сигарету в рот. Даже незажженная, она притупляла голод и успокаивала.
Кроме сигарет в куртке лежал кошелек, который украла Криспина. Купив билет в Лондон, Штефан спрятал в карман брюк оставшиеся деньги — четыре купюры по десять шиллингов, серебряные и бронзовые монеты в два шиллинга, шесть пенсов, одно пенни и один фартинг. Штефан не представлял, сколько это в немецких марках — все равно обесценились — и хватит ли, чтобы переправиться через Английский канал.
Старый кошелек пах затхлостью, шелковая подкладка расползалась. Штефан решил проверить, нет ли в нем чего ценного, а потом выбросить. На шелке темнело имя «Элизабет Мэри Оливер», в отделениях нашлись списки покупок, неоплаченные счета за уголь и продукты и старый конверт. Из конверта Штефан вытащил два выгоревших автобусных билета и пожелтевшую фотографию с надписью «Фолкстон 1932» на обороте.
Три молодые женщины обнявшись стоят на променаде. Штефан смотрит на маму, которая чуть старше, чем он сейчас. Она в длинной темной юбке и летней блузке. Штефан знает, что на ярком солнце ее волосы переливаются десятком оттенков бледного золота. Мама беззаботно улыбается и выглядит счастливой. Впереди у нее двенадцать лет.
Рядом с мамой — Элизабет и брюнетка, которая Штефану тоже знакома. Молодая Рейчел Сондерс мало похожа на нынешнюю фермершу. Она в обтягивающем светлом костюме и на каблуках. Тонкий нос с горбинкой, темные глаза — хороший немец без труда определит, что Рейчел Сондерс еврейка. Только, если верить фотографии, дружбе трех молодых женщин это ничуть не мешало.
Штефан откинулся на спинку сиденья и развернул фотографию к свету. В 1932 году он приезжал в Англию с родителями и Хеде, и было ему четыре года. Куда возил его в тот день отец? В ту пору мама уже знала Майкла Росса? А Элизабет и Рейчел Сондерс его знали? Чем они занимались на променаде?
Штефан еще раз вгляделся в лица молодых женщин, но не обнаружил больше ничего интересного и спрятал фотографию в нагрудный карман рубашки.
В соседнем отделении кошелька лежала старая захватанная визитка, хотя рваные края и надпись еще отливали золотом: «Миссис Франческа Бланш Маккарти Брайон».
Далее шел лондонский адрес — миссис Брайон жила в каком-то Риджентс-парке, — а на обороте карандашом черкнули пояснение:
Близкая знакомая М., американка.
Март 1929 г., обед.
Фицрой-стр., у студии М. Дала визитку.
Пригласила в гости.
Штефан убрал визитку в карман рубашки, где уже лежала фотография.
За окном почти стемнело. В доме Мэндеров, оставшемся далеко на юго-востоке, уже наверняка зажгли камин. Джордж вернулся с работы и вместе с Элизабет потягивает джин с тоником, Мод показывает, чему научилась в балетном классе, а Элис с Кристиной, усевшись на подлокотники дивана, аплодируют или насмехаются — по настроению.
Интересно, что Кристина сказала родителям? Может, Элизабет с Джорджем думают, что Штефан до сих пор бродит по Ромни-Марш? Он надеялся, что, когда настанет час, Кристина скажет, что ничего не знает об украденных деньгах.
Штефан открыл окно и выбросил кошелек в темноту.
Разрозненные огоньки собирались в гроздья и цепочками растягивались вдоль дороги. Поля и коттеджи сменились сперва домами с остроконечными крышами и длинными садами, потом частыми рядами почерневших кирпичных домов с трубами, — видимо, улиц между ними нет, только переулки. Глаза уже различали во мраке зияющие пустоты, силуэты полуразрушенных зданий и целые улицы-призраки, где остался тротуар и обочины, а дома полностью разобрали. Фундаменты заросли травой, о садах напоминали только одинокие зеленеющие деревья.
По сравнению с немецкими городами Лондон почти не пострадал и казался побитым войной, словно молью. Выходит, все попытки немцев защититься были напрасны. Хорошо хоть люди не знали, как мало достигнуто! Неужели фотоотчеты о блицкриге — фальшивка?
