— Вы были такой? — выпалил Штефан и лишь потом сообразил, что опростоволосился. - Но Пикси, вероятно, привыкла, что люди отмечают разницу между портретом и ею сегодняшней, и не обиделась.
— О да. Я очаровала его, околдовала. Я была его музой. — Она сняла очки, будто они волшебным образом все меняли, и подслеповато всмотрелась в картину. — Он еще многие-многие годы писал рыжеволосых девушек. Я была его Джейн Моррис, его Лиззи Сиддал[25].
— У Майкла всегда было особое видение мира и неповторимый почерк, — с чувством подхватила Оливия и вручила Штефану листок бумаги. — Вот, этот план приведет тебя в район студии, а там спросишь. Вряд ли, конечно, ты застанешь Еврейчика. Если что, возвращайся, на ночь приютим, за пианино у нас есть раскладной диван.
Пикси захлопала бледными ресницами.
— Мы очень рады знакомству. — Еще одним замысловатым путем она провела его мимо камина к двери.
— Удачи! — крикнула Оливия. — Если разыщешь Еврейчика, скажи ему, что мы до сих пор живы и не замужем.
После душной, пропахшей мясом квартиры Штефан был рад оказаться на улице. В руке он держал план Олли, но вдруг подумал, что должен идти на Мюллер-штрассе, и с каждым шагом эта мысль становилась все навязчивее. От утомления улицы и города, прошлое и настоящее безнадежно перепутались. Штефан поминутно одергивал себя: «Я в Лондоне, ищу Еврея». Как поступит, если найдет Майкла Росса, он еще не решил, и за что ненавидит, не помнил, — вроде бы раньше знал, а теперь сомневался.
Штефан шагал по Портленд-плейс, отмеченной на плане Оливии. Луна спряталась за низкими облаками, под моросью прохожие ускоряли шаг и низко опускали головы. На одинокого паренька никто внимания не обращал.
Стрелка на плане указывала на соседнюю улицу, и Штефан пересек пустую ленту мокрого асфальта. Кое-где темнели пучки сорной травы, пообок высилась половина здания, рядом — целая гора мусора и битого камня.
Штефан на секунду остановился, подставив лицо чистому английскому дождю. Вдали от ярких фонарей так спокойно! Запах крапивы напомнил, как они с Кристиной пробирались через заросли. С тех пор прошло всего несколько часов, а казалось, что целая жизнь. Строительный мусор слабо пах гарью и гнилью. Запах был мерзкий, но Штефану родной — примерно так пахло в доме, где жили они с Гердой.
По куче битых кирпичей Штефан поднялся к подоконнику второго этажа, сел и закурил. Ноги висели над обугленными балками, дальше пустота, еще дальше покрытая рябью вода — там плавали крысы и обломки досок.
Пикси позволила взять спички, и теперь Штефан мог курить. Он жалел, что не расспросил Пикси про Америку. Может, им с Гердой нужно забыть Мюллер-штрассе, собрать вещи и отправиться в Нью-Йорк? Ну или и Калифорнию… А что, джинсы у Герды уже есть.
Стоп, а где джинсы? К Пикси и Оливии Штефан их не приносил, значит, оставил в поезде или на улице выронил. Он вез джинсы Герде, которая так о них мечтала, и потерял.
Как можно быть таким глупым и небрежным?! Рот наполнился слюной, горло сжалось накатил страх, от которого никак не избавиться. Штефан столько всего потерял, а придет день, когда у него не останется вообще ничего. Штефана заколотило.
Чтобы успокоиться, Штефан потрогал медальон и сосредоточился на окружающей его мороси. Мелкие капельки в свете фонарей напоминали золотую пыль: плясали, когда он выдыхал, и снова летели вниз. Они летели, подолгу не падая, сверкали, как алмазы, а потом гасли.
Штефан вспоминает такой же дождь: капли ярко вспыхивают и растворяются во мраке. Герда стоит у бреши в стене, сквозняк ерошит ее волосы. Она бушевала весь вечер, но наконец успокоилась. Штефан тянется к ней спросить, как она, но от его прикосновения Герда не оборачивается, а взмахивает руками, наклоняется к черной пропасти, делает кувырок и исчезает.
Время в страхе замирает. Не может быть. Только что здесь была Герда, а теперь пустота. То, что он видел, просто невозможно!
Штефан несется вниз по искореженной лестнице. Среди обломков бомбардировщика стонет Герда. Он находит ее, стирает с ее лица грязь и кровь, а она цепляется за его рубашку. Штефан берет Герду на руки, но из ее разверстого рта вырывается дикий крик, и он садится в озерцо дождевой воды. Он прижимает Герду к себе, а она жалобно зовет: «
Вскоре Герда отпускает рубашку Штефана, и она тяжелая, ему не удержать, — она выскальзывает из рук. Темная вода лижет ей щеку. По соседней балке бежит крыса, и Штефан отползает прочь. В озерце поднимается шторм. Вода с пленкой машинного масла захлестывает Герду, и она исчезает.
Вот что случилось. Теперь Штефан вспомнил. Правда слишком долго путалась в паутине сознания, но сейчас вырвалась на свободу. Крылья у Герды не выросли, и не было никакого олененка, который звал маму. Это Герда, Герда погибла в доме на Мюллерштрассе.
