— Я так вами восхищаюсь! — воскликнула Пикси Фейрхевен. — Медсестры — самые настоящие ангелы. Честное слово, я считаю вас святыми!
Возникла пауза, и Элизабет поняла, что теперь ее черед говорить.
— Можно мне сигарету? — Перед глазами поплыло. — Я больше не медсестра. Меня уволили. Мой любовник, хирург, оказался женат. Он водил меня за нос, и я назвала его грязным лгуном.
Элизабет говорила без запинки, слова лились сами собой. Как приятно, когда все тебя слушают!
— Случилось это во время консилиума. Там были два доктора, главная медсестра и другие медсестры. Он попросил главную медсестру передать мне, чтобы вышла из кабинета, а я напомнила, что прекрасно слышу и владею английским. Поняла же я, когда он объяснял, как делать фелляцию? Прекрасно поняла!
Элизабет слышала свой голос будто со стороны. Каждое слово звучало четко и пронзительно, как звон колокольчика.
— Старшая медсестра сказала, что не желает меня видеть. Дело было две недели назад, и с тех пор в больнице я не появлялась.
В наступившей тишине неприятно скрипел карандаш Тоби Шрёдера.
Пикси Фейрхевен застыла с сигаретой в одной руке и куском пирога в другой.
— Итальянский — самый музыкальный язык на свете, — изрекла она. — Сплю и вижу Амальфи!
После Амстердама Майкл пересек Францию и Италию; заработав на билет, пароходом перебрался с Сицилии в Испанию и раскаленными горными дорогами двинулся на запад, к Мадриду. В музее Прадо полотна Гойи и Веласкеса ослепили его красотой, Пикассо оказался мрачнее, чем представлялось Майклу прежде, а Дали — хитрее и высокомернее.
Из Мадрида Майкл снова отправился на север, через Пиренеи в Лангедок, где прожил несколько месяцев на чердаке над булочной. Деревушка Мазаме, где он жил, притаилась на горном склоне над рекой Тарн.
В Мазаме Майкл завел себе любовницу, молодую вдову Дельфин, к которой искренне привязался. На родной Нит-стрит он не был уже больше года.
Майкл нарисовал центральную площадь Мазаме и увидел — или почти увидел — на собственной картине такое, от чего проснулась тоска по дому. Летом 1929 года он решил вернуться в Англию.
Дельфин проводила его на поезд до Нарбонны, и они попрощались без сожалений.
— Мы были счастливы, — проговорила Дельфин. — Из тебя выйдет хороший муж, Мишель. Твоя избранница будет довольна.
Последний поцелуй вышел нежным, но целомудренным, а потом Дельфин зашагала обратно в Мазаме. Пыльная дорога вилась вверх по крутому склону. Дельфин низко наклонила голову. Она не обернулась. Ни разу.
На вокзале Нарбонны Майкл купил билет до Парижа. По пути к Парижу скалы и ущелья постепенно сменялись лесистыми холмами и пастбищами, а южные цвета размывались.
На багажной полке лежало охотничье ружье, подаренное мадам Боманье, а в рюкзаке — написанная в Мазаме картина, благодаря которой Майкл понял, что пора возвращаться домой.
Серебряный медальон он спрятал в карман пиджака и ежесекундно теребил, переворачивал, поглаживал выгравированную букву Э.
Майкл смотрел в окно на французские пейзажи и вспоминал снежный вечер почти двухгодичной давности. Элизабет идет рядом, ее длинная юбка колышется, а правое плечо едва не задевает его. Она прижимает к груди учебник, завернутый в плотную бумагу. Медные волосы пылают на фоне серой накидки. Щеки, нос и губы Элизабет едва видны, но воспоминание застыло — она не поднимает голову, и Майкл не может посмотреть ей в лицо.
В Лондон он приедет примерно через неделю — вроде бы скоро, но Майклу не терпится.
По утрам, пока солнце не поднимется в самую высь, в Мазаме всегда холодно. Платаны на площади не шевелятся, туман окутывает ветви и смазывает контуры черепичных крыш. Гранитные скалы за деревней исчезают из виду, а когда с высоких утесов доносится приглушенное блеянье и звон колокольчиков, кажется, что козы парят в тумане.
В этот час старики, которые день-деньской играют в лото и спорят, еще спят, лишь коренастая, одетая в траур мадам Боманье подметает свое крыльцо. Потом она поставит у двери стул и, усевшись, станет чистить овощи, вязать или ощипывать птицу. Колени разведены, ноги в первой позиции — внушительный бюст и вязание помещаются на коленях с трудом.
Майкл смахнул рукавом мелкий сор и листья, и Дельфин поставила на стол поднос с кофе, хлебом, маслом из козьего молока и вишневым вареньем. Поежилась.
—
Она наклонилась и поцеловала Майкла в макушку.
У фонтана дочери Дельфин в коричневых школьных пальто и беретах ждали автобуса на Каркассон. Девочки играли в классики, поднимая клубы пыли. «
— Мама, смотри! — кричала Эжени.
— На меня, на меня тоже! — перебивала сестру Огюстин.
Дельфин зажала поднос локтем и взглянула на них.
Четыре года назад муж Дельфин упал в овраг на охоте — перелом руки и ребра, да еще трещина черепа. Он вроде бы поправился, но доктор из Нарбонны сказал Дельфин, что у ее мужа ушиб мозга. Мол, этим и объясняются сильные головные боли, вспышки гнева и меланхолия.
