Дом в Ричмонде-на-Темзе был всегда полон гостей — актеров и художников, с которыми дружила миссис Шрёдер, а также промышленников, предпринимателей и их жен, с которыми дружил мистер Шрёдер.
Жены чуть ли не с порога выясняли, что Элизабет — няня. Вероятно, они прощали эксцентричную жену Бруно за бесцеремонное смешение обслуги и гостей, но Элизабет не прощали и демонстративно игнорировали. Мужья с ней заигрывали и, видимо, считали очаровательной диковинкой, украшающей лондонский дом Шрёдеров.
Каждый вечер Элизабет ужинала за общим столом и слушала разговоры, которые в одно ухо влетали, в другое вылетали. Смысл она не улавливала и чувствовала, что совершенно не разбирается в искусстве, бизнесе, политике и жизни вообще.
Элизабет научилась определять, которые из гостей занимаются искусством, и садиться поближе к ним, чтобы не раздражать жен предпринимателей. Миссис Шрёдер навещали писатели и музыканты, но чаще — художники. Еще Элизабет научилась различать скучное, высокопарное и буржуазное. Любить такое считалось дурным тоном. Любить следовало джаз и выпивку, а не деньги и правила хорошего тона. Полагалось презирать манерность во всех проявлениях, включая творчество большинства художников, но не Творчество и Искусство вообще, которым следовало поклоняться.
Основы предпринимательства оказались куда сложнее. Насколько поняла Элизабет, предпринимательство тесно связано с политикой и погодой. Президент Франции мог диктовать цены на уголь в Англии, а немецкие социалисты и ураган в Карибском регионе — спрос на стиральные машины. Элизабет гадала, как все это отражается на мистере и миссис Моул в Кэтфорде.
Люди круга Шрёдеров не тратили время на газетные сплетни и считали себя выше обывателей с их мелкими проблемами, обывателей, которые думают лишь о том, чем бы набить живот. Элизабет благодарила судьбу за то, что оказалась в таком утонченном обществе. Нить ее жизни протянулась от Рейчел к Майклу и, завернув в сестринскую и в квартиру в Пимлико, привела ее от Майкла к миссис Брайон, а затем к миссис Шрёдер и этим замечательным людям.
Поездка в Кент могла оказаться несвоевременной и нежелательной, но случилось так, что Элизабет обрадовалась отпуску. Произошло некое событие, оставившее пренеприятный осадок.
Однажды на ужин к Шрёдерам пришел молодой человек. Элизабет сразу почувствовала, что он ее заметил. Высокий, худой, с глазами навыкате, изяществом он напоминал даже не девушку, а, скорее, изголодавшегося ангела. Элизабет честно старалась не глазеть на него.
Молодого человека звали Ривер. Он учился на художника-оформителя в Челсийском колледже искусства и дизайна, делал ксилографию и рисовал акварели. «Ничего серьезного, — отмахивался он. — Так, иллюстрации чужих слов». За ужином он сел рядом с Элизабет.
Ривер потел и дрожал, точно в лихорадке, но его соседство позволяло Элизабет не участвовать в разговорах. На одном конце стола обсуждали выставку в Королевском обществе покровительства искусств, на другом спорили о стабильности доллара за рубежом.
— Элизабет, вы очень терпеливы, — вдруг сказал Ривер. Девушка вздрогнула и пролила вино на палтуса. Она как раз гадала, когда он с ней заговорит. — Наверное, тошно все это наблюдать. — Ривер почти шептал, и Элизабет решила, что ослышалась.
— Что наблюдать? — переспросила она.
— Наше упорное возвеличивание собственной мазни и их, — Ривер кивнул на друзей мистера Шрёдера, — глупую уверенность в том, что деньги защитят от всех бед. — Вблизи Элизабет разглядела шрам на лбу Ривера и еще один на подбородке. — Давно пора поумнеть, но мы до сих пор считаем, что война случилась не по нашей вине. Через год, десять или двадцать начнется новая, а мы, поглощенные собой, опять поздно опомнимся.
— Думаю, такого не случится. — Элизабет чуть отстранилась. Она хотела, чтобы Ривер с ней заговорил, но сейчас он был слишком близко.
— Мы, доморощенные гении, рассуждаем так, словно занимаемся чем-то необходимым или существенным, словно без нас жизнь вокруг остановится. Наверное, вы считаете нас самовлюбленными идиотами.
— С чего вы решили, что я сама искусством не занимаюсь? — резковато спросила Элизабет, которой казалось, что она ничем не отличается от других женщин на этом конце стола.
— Увидел, — коротко сказал Ривер. — Ваши глаза не умеют врать, как должно глазам художницы.
Да он ее дразнит!
— То, что видит человек, зависит от того, кто он такой, — примерно так выразился бы мистер Фрейд, — радостно заявила Элизабет. Наконец-то ей есть что сказать! Элизабет уже усвоила, что друзьям миссис Шрёдер нужно именно заявлять, а не задавать вопросы.
— Ах, этот венский знахарь! Он не такой дурак, каким его выставляют. Да и вы тоже.
Это что, комплимент?
— Боюсь, я вас не поняла, — призналась Элизабет. К ее радости, голос звучал игриво, хотя сердце ныло от тревоги.
— Вы должны понять лишь себя. Люди вроде нас вскружат вам голову и собьют с толку. Элизабет, вам здесь не место, — после паузы сказал он и отвернулся.
